Тягостна мне разлука и сердце мается вдалеке от Вас, а пуще всего угнетает забота, что Вы на меня сердиты и не пожелаете принять. Разве на то не имею прав, как пособник Вашего излечения?

Видит Бог, судьбы наши связаны воедино. И в знакомстве нашем есть перст провидения, хотя сызмальства я считал, что каждый сам свое счастье кует. Уж свое счастье я не упущу…

(дальше какие-то помарки, зачеркнутые слова – не разобрать)

К осени буду в Москве. Дождись, душа моя!

Дедушке поклон и мое почтение.

Остаюсь, любящий Вас

Илья Зарубин

Прочитала я сей сумбурный опус на пять раз сверху вниз и по диагонали. Смешно немножко и плакать хочется. И пуще всего хочется, чтобы Илья приехал скорей. Посмотрю- полюбуюсь. Ну, фарфоровые заказы обсудим, чай попьем, а что дальше...

Отвела взгляд от письма и уставилась на обои, припомнила одну майскую ночь - стыд веки смежил, надо немедленно обстановку переменить. Убрать кровать, купить новую, другой текстиль выбрать - шторы, скатерть и даже крохотные салфеточки под шкатулки с драгоценностями. Вдруг придется вести Илью в будуар для интимной беседы. Сбудется или нет - надо завсегда быть готовой к хорошему.

Вечером мы разбирали гостинцы из Красногорки, пили чай с малиновым вареньем и левашниками. Это тонкие пластинки протертых и высушенных на солнце или в печи ягод черной смородины. Может, сама Василиса делала, может, местные девчонки принесли на продажу. Хороши ягодные чипсы, кисловаты на вкус, сами во рту тают. Марфа Ефимовна припомнила, что из таких лепешечек-пластинок выходит добрый кисель зимой.

* * *

У нас неприятность случилась. Дедушка взаправду занемог, отказался от привычного моциона, отправил Антонио за какой-то надобностью по торговым местам. Вот уже дело к вечеру – нет итальянца. Заблудился? Под лошадь попал?

Весь дом всполошился. Даже строгий Никифор Демьяныч места себе не находит. Успел привязаться к новому жильцу. Антонио – славный малый, честный, трудолюбивый. Слушать его интересно, особенно, когда начинает вспоминать службу у мясника и кухню русской благодетельницы в Милане. Недавно грядку у забора вскопал, освоил маленькую целину – собирается ароматные травы для соуса песто садить. Я рецепт переписала, надеюсь, наши кедровые орешки подойдут вместо пинии.

И вот Антонио исчез! Москва большая, откуда поиски начинать? Вдруг громовой стук в ворота, мать честная – стоит усатый осанистый человек в форме, сабля на поясе ниже колен висит.

— Здесь ли проживает господин Ожогин? Ихний слуга Антон нынче в участок сведен.

У меня аж глаза на лоб.

— А в чем, собственно, дело? – спрашиваю.

— К малолетней девице намерения грязные применял.

— Быть такого не может! – ахнули мы хором с Никифором Демьянычем.

— Матушка их накрыла в каморке при лавочке, - гаркнул околоточный. – Девица в слезах, платьишко рвано, на руках синяки. Матушка в крик и вой, шум на всю улицу образовался, народ полез вашего иностранца бить.

— Где он сейчас? - спрашиваю. - Это все оговор. Антонио нравятся зрелые барышни с формами, и по натуре он человек приличный, к ребенку бы не стал приставать. Мы ручаемся за него всем домом.

Выдала громкую фразу, а у самой червячок сомнения ворочается в душе. С Антонио я недавно знакома, остается верить дедушкиной рекомендации. Услышав о задержании своего «Труффальдино», он так расстроился, что едва мог с постели подняться.

— Аленушка, выручай! Пропадет парнишка ни за грош.

Короче, собралась я на ночь глядя в участок, Архип со мной, потом еще Авдотья Спирина напросилась. Вот такая солидная группа поддержки. За денежку нас пустили к арестованному. Там меня натурально затрясло. У Антонио разбита губа, на скуле кровоподтек – лежит на голых досках, страдает – ни кошелька, ни модного жилета при нем.

— Ты к девочке приставал?

— Я цветок дарил. Карамель дарил.

После этих слов Авдотья давай реветь, встала в угол – шейным платком утирается, всхипывает. Архип присел к Антонио на нары, строго спрашивает:

— Зачем дарил-то, дубина?

— На Энцу похожа, - шепчет Антонио. – Скучаю по сестрам, а Матреша напомнила Энцу - младшую. Я ей принес розу. Энца любила розы. А на конфеты у нас не было денег. Я стану богат, вернусь на родину, возьму сестер из монастыря.

— А зачем ты наедине подарки дарил? – не выдержала я, повысила голос. – Зачем в каморку ее повел?

— Я не вел, – испугался Антонио. – Матреша меня за руку взяла, просила пойти, а потом начала рвать на себе одежду и плакать, словно на сцене.

— Мамашенька научила, - шепчет мне в ухо Архип. – Обыкновенная история. Если дочка юна и хороша, есть такие мамаши, что подлостью промышляют.

И обратился к Антонио:

— Денег просили у тебя, чтобы дело замять? Ну, не мычи, говори же толком.

— Просили, - кивнул тот, немного подумав. - Но у меня только на заказ синьора, я не мог их отдать.

История скверная, но хотя бы роль нашего итальянца прояснилась. Я передала Антонио корзинку с едой и пошла разбираться с дежурным полицейского участка. Завтра начальство приедет, попробуем вызволить парня под залог, объяснительную составим.

Будут препоны, Самарского подключим. У него связи с желтой прессой, пусть распишут эту историю во всех красках. Ославят ушлую цветочницу, может, дело до опеки над ребенком дойдет.

Домой вернулась в потемках, очень уставшая и голодная. Дедушка принял лекарство и спал давно, Марфу Ефимовну и Никифора я успокоила, отправила отдыхать после вечерних волнений, а сама стащила из кадушки черпак соленых волнушек и долго смаковала, по одной накалывая на вилочку самые мелкие, с пуговку.

Винца бы еще немножко, но даже глоток себе не позволила, зато макала в рассол кусочки белого хлеба и вспоминала Зарубина.

Так хотелось сейчас прижаться к его большому, сильному телу, чтобы обнял меня горячо и властно, все тревоги прогнал, сложные вопросы рассудил по чести, по совести. Пожалел, приголубил.

И пусть себе проекты амбициозные строит, пусть командует, сейчас во всем готова признать его мужскую волю и авторитет. Даже гены мои шальные, третьяковские покориться согласны. Для общего удовольствия отчего бы не покориться на время?

А вообще, надо признать, устала я топать по жизни одна, все проблемы сама разруливать, от всех напастей резво отбрыкиваться. Опору хочу. Надежную, крепкую. Доверять хочу и любить без оглядки.

«Плохо мне без тебя, Илюшенька. Прилетай, сокол! Приезжай… жду».

* * *

Антонио провел в кутузке еще сутки и вышел под наше с дедушкой поручительство. Без уплаты штрафа и вмешательства Самарского, разумеется, не обошлось. Кстати, деньги пошли якобы на содержание подозреваемого за решеткой, а цветочницу – аферистку возьмут под строгий надзор, - ей ничего не перепало, надеюсь, отбили охоту дочерью торговать.

Итак, наше дело завершилось благополучно, но все мы были измучены волокитой в казенных учреждениях. Оказавшись дома, Антонио притих, загрустил, и даже зрелище всевозможных деликатесов едва могло вернуть его прежнее бодрое состояние и гастрономическую фантазию.

Вдобавок дедушка сильней расхворался и затребовал на дом цыганский хор, «чтобы помереть для себя незаметно, под бряцанье струн и жгучие дамские поцелуи». После моих настойчивых уговоров согласился на одного скрипача и пару голосистых певуний.

Стараюсь обращаться с больным ласково, но строго. Исполнять все сумасбродные капризы господина Третьякова-Ожогина не намерена.

А тут еще Ляпуновская свадьба на носу и выставка молодых русских живописцев. Забот у меня по горло. Кроме того, надо решить вопрос о Данилкином обучении. Петр Леонтьевич советует отдать его в реальное училище на казенный счет.

— В гимназии вашему воспитаннику, пожалуй, придется туго. Простите, Алена Дмитриевна, я стану говорить начистоту.

— Конечно-конечно!