— Смогу ли я обеспечить счастье ее? – взвыл Перекатов, закатывая глаза в сторону темной дубравы.

— Это, конечно, вопро-ос… - вздохнула я. – Но если объективно смотреть на вещи, вам немного за тридцать, вы хороши собой… Не спорьте, не спорьте, Сережа, – я в этом разбираюсь, вы статный привлекательный мужчина, отменно следите за собой, с приятными манерами и доброй душой.

— Вы полагаете?

— Уверена на все сто! Пусть мы не долго знакомы, но для меня очевидно, что вы не хам, не пройдоха, не грубиян, к женщинам относитесь уважительно и тактично. Гм… будете примерным мужем и отцом.

— Я лишь боюсь… - начал Перекатов.

— Жениться боитесь? Это понятно. Шаг ответственный. Но семейные узы лучше цементом крепить, а не паутиной.

— Нет-нет, тут другое, - смутился Перекатов. – Я боюсь, что Асенька воспримет мое предложение, как сделанное из жалости и сочувствия.

Меня посетила страшная догадка.

— Простите, Сергей Петрович, я должна знать… Асенька имеет какой-то физический изъян? Она нездорова?

— О, нет! – в свою очередь испугался Перекатов. – Как вы подумать могли?

— При чем здесь жалость тогда? – резко спросила я. – Уж говорите прямо, не виляйте.

Перекатов в отчаянье кусал губы и щипал себе взлохмаченную бородку.

— Ася родилась вне законного брака. После потери жены Чагин прижил ее от экономки, но воспитывал как барышню и на смертном одре поручил заботам старшего сына.

— Вот что вас тревожит! Происхождение невесты… - осуждающе протянула я.

— Нет, вы не правы! Мне все равно, что матерью Асеньки была простая крестьянка. Даже наоборот, в этом есть нечто романтическое и приближенное к основам народного бытия.

— Вы намерены жениться или нет? – жестко спросила я.

Покончив с губами, Перекатов судорожно кусал себе пальцы. Решалась его судьба. Наконец, он отнял руки от лица и глянул на меня просветленными очами.

— Почту за честь стать супругом Анны Николаевны!

— Кого-кого? – поразилась я.

— Ну, как же… Асеньки… Анны Николаевны Чагиной, - бархатным голосом уточнил Перекатов.

— Так делайте уже предложение, а то кто-нибудь перехватит, - устало заметила я. – А что вы смотрите с укором? Обычное дело. Явится искуситель-гусар с расстроенным состоянием и завитыми усами, побрянчит ржавой шпагой да и умыкнет ваше сокровище.

— Попрошу вас в таком неприличном свете об Анне Николаевне не судить! – гневно возразил Перекатов, и я немного успокоилась.

Значит, правда, влюблен и трепещет. И вопрос с долгами скоро будет решен.

В таком случае, приезд наш носит чисто ознакомительный характер и затягивать его не следует.

— Сергей Петрович, вы позволите нам с дедушкой в Горностаевке погостить пару дней, а потом мы вернемся в столицу… то есть, простите, в Москву.

— Это вы простите меня за резкий тон, Алена Дмитриевна, мой светлый ангел. Ваше появление окрылило меня, вдохнуло новые надежды. Признаться, я по натуре склонен к меланхолии, слаб желудком и врач советовал ехать на воды в Мариенбад. Любимое место Гоголя и Гёте…

— Это где? – грубовато осведомилась я.

— Богемия. Самое сердце просвященной Европы, - робко улыбнулся Перекатов и вдруг порывисто воскликнул:

— О, какое было бы счастье, если бы вы с господином Третьяковым сопровождали нас с Асенькой в этой поездке!

— Обсудим на досуге ваше предложение.

«Ах, ты притворщик! У вас уже все давно обговорено с Чагиными! Наверно, и день торжества намечен».

Дальше я сослалась на усталость и попросила разрешения осмотреть гостевые комнаты. Перекатов повел меня к дому, окруженному едва подстриженными кустами акации, шиповника и сирени. Поодаль разросся престарелый яблоневый сад, откуда доносились гортанные возгласы Антонио и насмешливое дедушкино кряхтьенье.

Я настроилась эти дни отдыхать душой. Познакомлюсь с Асенькой, обегу окрестные луга и поляны, искупаюсь в мутном пруду, (если гуси подвинутся), навещу пару крестьянских избушек, посмотрю, как точат литовки и косят траву, метают скирды сена. Ягод лесных налопаюсь и рыбных пирогов. (Как раз в кухню лещей принесли).

Но сначала составлю небольшое письмецо Василисе Кожиной - "зарубинской тетушке". Расскажу, что после поспешного бегства из Зарайска, я сделала краткий визит в Горностаевку и теперь, вероятно, до осени буду жить в Москве.

Одним словом, если Зарубину интересно, пусть ищет меня в Дурновом переулке. Если Зарубину вообще хочется меня видеть и есть что сказать...

* * *

Комната, отведенная мне в усадьбе, оказалась загадочно темна из-за обилия кустов за окнами и приятно прохладна. В углу притаился узкий, высокий шкаф с полочками, на которых виднелась старинная посуда и разные безделушки из стекла, фарфора и металла. также Я заметила расписную табакерку, выцветший дамский веер и хрустальную вазу для цветов.

Рядом на стене полочка для книг с бюстиками писателей или философов, думаю, кто-то из немцев, потому что большая часть книг была на немецком языке. Я узнала только сочинения Шиллера, Гегеля и томик стихов Гёте, остальные авторы не знакомы.

Обои скромные, изрядно полинявшие, в едва заметных розовых цветочках, карта Российской Империи с потертыми и загнутыми краями, пара цветных литографий в рамочках (живописные итальянские развалины). Было в комнате еще кресло с овальной спинкой и кривыми ножками, плюшевый диван – довольно широкий и удобный, застеленный восточным покрывалом с кистями.

За диваном в паутине и пыли (мне же везде нужно сунуть нос!) обнаружилась тонкая книжица изречений философа Артура Шопенгауэра.

- Умный человек в одиночестве найдет отличное развлечение в своих мыслях и воображении, тогда как даже беспрерывная смена собеседников, спектаклей, поездок и увеселений не оградит тупицу от терзающей его скуки.

- Мир, в котором живет человек, зависит прежде всего от того, как его данный человек понимает, а следовательно, от свойств его мозга: сообразно с последним мир оказывается то бедным, скучным и пошлым, то наоборот, богатым, полным интереса и величия.

Заинтересовалась, села ближе к окну, ножницами разлепила склееные странички с пятнами кофе.

- Уже самый вид женской фигуры показывает, что она не предназначена для труда ни духовного, ни телесного. Женщины никогда не должны свободно располагать и распоряжаться имуществом, т.е. капиталами, домами, поместьями

- Женщина отбывает обязанность жизни не действительным, а страдательным образом: муками родов, заботами о детях, подчинённостью мужу, для которого она должна быть терпеливого и ободряющей подругою.

Что-то мне расхотелось дальше читать.

Одежду свою после некоторых раздумий я все же разместила в пузатом комоде с медными ручками, а для письма Василисе нашлась бумага в маленьком ветхом секретере. К нему прилагался очаровательный деревянный стульчик круглой формы, атласное сиденье с розанами имело едва заметную заплатку с краю, и еще в двух местах было заштопано.

Интересно, как дедушку разместили? Забежала к нему перед ужином, сразу настроила на скорый отъезд.

— Хозяин женится на богатой невесте, Горностаевка будет под надежным присмотром.

— А мне тут и не по нраву. Темно, хламу много, старостью и мышами пахнет.

— Поселишься у меня в Москве, там домик что надо – на высоком месте стоит, солнышко в каждом окошке пляшет. И какие славные люди… Даже есть настоящий внучок.

Рассказала ему про смышленого Даньку, важного Никифора Демьяныча и заботливую Марфу Ефимовну. Даже про Алексея Самарского вспомнила озорной анекдот. Вижу, дедушка мой приободрился и вдруг спрашивает:

— А ты почему одна? Какого царевича ждешь?

— Зачем царевич? – хохотнула я. – Нынче министры в моде.

А про себя подумала: «С простым купцом и то не смогла наладить личную жизнь».

Дед опять стращает:

— Смотри, просидишь до пенсии при своих принципах, потом каяться будешь да облизываться на молодых. Успевай, Аленка, вертеться, пока кровь играет да спина не болит. При больной-то спине неловко будет…