— Дорогие жители и гости Зарайска! Короткое объявление. Я ищу своего дедушку – Третьякова Егора Семеновича. Он сибирский купец, несколько лет назад перебрался за Урал с целью Москву посмотреть и себя показать. Снял комнату в Заречной стороне и вот бесследно пропал. Ему на вид примерно восемьдесят годов, должен быть худощав и проворен, любит поговорить… Вдруг кто встречался, слышал…

Трудно продолжать при виде равнодушных лоснящихся лиц и беспрестанно жующих ртов под торчащими усами. Возникло горячее желание махнуть рукой и бесславно покинуть поле сражения. Только ради Никиты Кузьмича осталась, ну и Зарубина не хотелось ставить в смешное положение.

Собрала волю в кулак, максимально отрешилась от зала и запела любимую мамину.

— Снова от меня ветер злых перемен

Тебя уносит, не оставив мне даже тени взамен,

И он не спросит, может быть, хочу улететь я с тобой

Желтой осенней листвой,

Птицей за синей мечтой.

Позови меня с собой,

Я пройду сквозь злые ночи,

Я отправлюсь за тобой,

Что бы путь мне ни пророчил.

Я приду туда, где ты

Нарисуешь в небе солнце,

Где разбитые мечты

Обретают снова силу высоты.

Наверно, это мне тоже от предков передалось – когда слушаю или пою душевную песню, забываю обо всех сомнениях и невзгодах. Время замирает, прислушивается, покорное мановению моей руки. Сочувствует, разделяет…

И ведь главное не слова, не текст, в чем-то, возможно, банальный и несовершенный. Важно настроение и ритм, мелодия, сейчас повторенная в жалобах и надеждах тоскующей скрипки.

Сколько я искала тебя сквозь года

В толпе прохожих.

Думала, ты будешь со мной навсегда,

Но ты уходишь.

Ты теперь в толпе не узнаешь меня,

Только, как прежде, любя,

Я отпускаю тебя.

Весть о своей победе с перевесом в семьдесят три рубля восприняла я с некоторой досадой и смущением. Было неловко за прежний азарт, хотя Никита Кузьмич радостно тряс мою руку и порывался расцеловать. Со всех сторон сыпались комплименты и поздравления.

Я подняла руку, желая еще раз высказаться. Во-первых, поблагодарила всех, кто за меня «голосовал», а во-вторых, предложила отдать деньги из шляпы Корчагина той, кому они сразу предназначались, то бишь мадемуазель Бижу. А свой выигрыш из хрустальной вазы обещала раздать по сиротским учреждениям Зарайска и старческим приютам.

Не знаю, как Илья Гордеевич отнесется к этому решению, некогда обсуждать, просто взяла его под руку и попросила увести из ресторана.

К коляске нас провожали триумфально - с музыкой и цветами. Вдруг мадемуазель Бижу в скромном платьишке оказалась рядом, вперед меня запрыгнула на сидение и подняла с накрашенного личика густую вуаль.

Зарубин едва не зарычал от такой наглости, но певица защебетала:

— О, не бранитесь, месье! У меня есть что сказать мадам…

— Вообще-то мадемуазель, - жестко поправил он.

— Простите!

Бижу выглядела подавленной и уставшей. Темные вишни ее глаз лихорадочно блестели, грудь часто вздымалась. Неужели упрекнет в своем поражении? Я настроилась обороняться, непроизвольно сжала кулаки, готовясь к любому выпаду.

Но Бижу стащила перчатку и протянула мне кусочек плотной бумаги.

— Вы сказали, что ищете grand-père. Взгляните! Прошлым летом в Самаре один пожилой господин оставил мне эту визитку.

Я быстро прочитала бардовую надпись на белом фоне и разочарованно выдохнула.

«Жорж Третьякофф. Торговый агент»

— Но здесь другое имя!

Бижу кончиками пальцев коснулась моего запястья.

— У него было много разных визиток, клянусь! И друг называл его Егором Семеновичем.

— Друг?

— Да-да… очень важный и толстый господин, который платил за стол и мои танцы в отдельном кабинете.

— Э-эм… и пожилой Егор Семенович тоже к вам приставал? – строго спросила я.

Зарубин многозначительно кашлянул, а Бижу прикрыла глаза перчаткой.

— О, нет-нет! Но ему нравилось смотреть… Он был деликатен и щедр.

— Хорошо, допустим! И как мне его найти? Мадемуазель Бижу, постарайтесь вспомнить, куда они могли отправиться после Самары, может, обсуждали какие-то маршруты и планы? Москва? Петербург?

— Жорж… то есть Егор мечтал увидеть Венецию и Рим.

— Вот как!

— Он рассказывал о картине, которая висела у него дома, - продолжила Бижу. - Кажется, «Итальянский полдень». Там прелестная девушка с полными белыми плечами и открытой грудью срывает кисть винограда. Месье Жорж признался, что всю жизнь лелеял надежду однажды встретить ее наяву и отведать спелые плоды, выросшие под солнцем благословенной Италии.

— Мамма мия! – не сдержалась я, хотя в голове крутилась фраза гораздо хлеще на русский манер. – Губа-то не дура!

Помню из детства, что над дедушкиной кроватью в Ожогино висела репродукция Карла Брюллова «Итальянский полдень». Женские белые плечи, пухлые щеки и прозрачный сочный виноград в наличии. Сомнений нет. Это он - путешественник во времени, коварный обманщик и махинатор - Егор Третьяков.

Жорж… надо же такое придумать! И какому-то местному богачу втерся в доверие. Наверняка использовал изобретения двадцать первого века. Или сделал ряд интересных предсказаний. Вложил средства в серьезное предприятие. Так отчего бы в самом деле не прокатиться в Рим или Париж?

Пока я плела бисерные безделушки для бабы Шуры, он развлекался в кабаре, трескал круасаны и гулял по Монмартру. Скатертью дорога! И незачем его искать, если бы не один веский повод. Кто еще может подсказать путь домой, в свое время?

Я рассеянно простилась с мадемуазель Бижу, (высадили ее возле особняка с ярко освещенными окнами), и остаток дороги до гостиницы пребывала в сонной задумчивости. Пока Зарубин не начал разговор.

— Сердишься на меня?

— Было вначале немножко. Сейчас прошло, - вяло ответила я.

— А что так? – допытывался Зарубин.

— Ф-фух! Сам не видишь? Вот… удалось про деда узнать. Под сидячий камень и вода не течет. То есть под лежачий.

— Нешто в Венецию собралась? – странным, сдавленным голосом спросил Зарубин.

— Ну, нет, - уверенно отвечала я. - Во всяком случае, не в ближайшее время. Дедушка у меня шустрый, на месте ему не сидится. Вдруг давно махнул через океан и теперь в США на бирже играет, делает ставки на бокс или купил бейсбольную команду. Мог еще собственный банк открыть. С него станется.

— Чудно говоришь… А все-таки держишь на меня обиду, Алена. Я нехорошо поступил, когда тебя напоказ вывел, хмельное ударило в голову.

— Значит, вино и виновато, а ты не причем, - парировала с сарказмом.

Зарубин круто повернулся, схватил за плечи так, что легкая дремота живо слетела с меня.

— Понять вас хочу, Алена Дмитриевна! Какая вы есть из себя женщина-человек…

— Вот это оборот речи!

— Университетов я не кончал! Говорю, как умею.

— Давайте по существу, - вкрадчиво предложила я. – Что вам непонятно?

Зарубин глядел сурово, аж брови на переносице сошлись, и вдруг пустился в откровенные рассуждения.

— Много повидал я женщин – как розаны на клумбе или ромашки на лугу – все на один манер, никого не запомнил толком. Привык к бабьему полу снисходительно относиться. Чего с вас взять?