Зарубин представил меня друзьям, как свою спутницу и любительницу фольклора.

— Знакомьтесь, Никита Кузьмич! Это Алена Дмитриевна Третьякова, о ней я вам рассказывал вчера. Рад встрече, Евгений Иваныч! Что ж, по первой, по маленькой – вечер открыть…

И тут же обратил ко мне теплый взгляд:

— Алена Дмитриевна, голубушка! Угощайтесь без всяческого стеснения, все по-свойски и запросто. Человек! Меню!

Хотела возразить, что на столе даже кофейное блюдце поставить некуда, а мне уже подают плотный лист бумаги с золотыми краями и гербом города. Пришлось ознакомиться с ассортиментом:

— Так-так, суп весенний, стерляжья уха с пирожками, горячие расстегаи, филе камышловское, осетры разварные, холодная солонина, соус тартар, соус голландский и польский – хм, жаркое: цыплята и дичь – ого! Пюре из спаржи – любопытно. Пунш гляссе из свежей земляники…

От названий одних приятная нега в области солнечного сплетения и нежная улыбка на устах. Зарубин ободряюще мне подмигнул, впившись зубами в крылышко рябчика, и я ответила вполне благосклонным взором, а после сделала заказ.

— Землянику со взбитыми сливками и пломбир, пожалуйста!

— Решили начать с десерта, Алена Дмитриевна? – это меня вологодский купец спросил.

Евгений Иваныч Корягин, на вид лет сорок, приятной внешности шатен, одет по столичной моде и выбрит гладко, не в пример старшему товарищу.

Завязалась легкая беседа на кулинарные темы. Скоро я заметила, что троица мужчин передо мной представляет интересные типажи.

Евгений Иваныч Корягин обожает все заграничное и тянется к заграничному быту и развлечениям, отчего несколько тяготится необходимостью торговать в провинции и мечтал бы дальше шагнуть от родительских лавок.

Ну, хотя бы в июле съездить в Карлсбад на воды дабы лично узреть просвещенную европейскую публику, самому с тросточкой и в цилиндре погулять по мощеным улочкам.

— Потом в Италию планирую заглянуть. Послушать настоящую оперу, а не здешний балаган.

— Нешто у нас плохо поют? – спорил Никита Кузьмич. – А женщины наши каковы? Да разве идут в сравнение с худосочными тамошними бабенками…

Сей достойный муж лет пятидесяти, напротив, крепко держится за дедовы устои, умиляется народными праздниками и восторгается формами русских барышень, дам и - гм… бабенок, проще говоря.

Я выпила немного шампанского, обнаружила легкость в теле и уже посмеивалась над перепалками собеседников.

Что же про Зарубина сказать? А вот это интересный случай, - по моим наблюдениям, в нем замечательным образом сочеталось уважение к родным краям, доброе снисхождение и терпение к слабостям национальным и неуемная жажда перенять все лучшее от других народов и стран. Не в раболепном почтении, а чтобы у себя было так же хорошо. По мере сил и возможностей, конечно.

— Ты, Аленушка, зря со сладкого начала. Ты попробуй копченого сига, я советую от души. Это же просто сказка! Пальчики оближешь.

— Верю, Илья Гордеевич! Непременно оценю и вашего сига.

«От вина и ликера в обращении ко мне у него снова появилась насмешливая развязность… Как бы не перегнул палку. Если начнет фамильярничать, я ведь тоже чего-нибудь нахальное ляпну в ответ. Ну, так… не буду очень грубить, лишь осадить немножко, все-таки спаситель».

Между тем зал разразился аплодисментами, и мы повернули голову к сцене, на которую вышла миленькая дамочка в прозрачных кружевах. Тетя-эльф! Метр под шляпкой, кукольная головка, губки бантиком, томные очи зрелой Мальвины, в остальном – доска с двумя кнопками на тоненьких ногах.

Завидя сию неземную прелесть, Евгений Иваныч со стула вскочил и чуть салат на брюки не опрокинул.

— Виват богине! – кричит. – Браво! Салют!

Я смотрю на Зарубина, желая подтвердить свое недоумение насчет всеобщих восторгов, и вдруг замечаю, что он бросил сига в тартар и ворот на рубашке ослабил – жарко стало при виде «богини в неглиже».

Не поняла… и он туда же! Царапнуло мою душу мелкое недовольство.

Хватаю Корягина за плечо, спрашиваю, что за птица зарайская выступает?

Отвечает, давясь слюной:

— Мадмуазель Катишь Бижу из Парижа. Всего несколько концертов в нашем захолустье. Какая удача!

— А за что ее из Парижа турнули? – небрежно осведомилась я.

Корягин сделал едва уловимое движение бровями и губами, мол, не мешайте постигать красоту и талант. Я, разумеется, отстала от него и тоже прислушалась.

Честно сказать, пела «тетя-эльф» не так уж скверно, тем более, я не знаток французского языка, но по харизме и силе голоса Дарья Олеговна в нашем ДК ее бы на первой ноте вогнала в чернозем.

Дарья Олеговна – это мой учитель по вокалу, она одним движением крутого бедра зал в трепет приводит. И хвалила меня в свое время… Очень хвалила.

Я пригубила ликер и вытерла губы салфеткой, а потом внятно проговорила на весь стол:

— Считаю, ваш славный городок и лучших актрис видал.

— Согласен с вами, Алена Дмитриевна! – шумно выдохнул Никита Кузьмич. - Чисто сорока трындит – фру-фру-фру да тыр-ля-ля. У самой ни кожи, ни рожи, постыдилась бы трясти тощим задом. Нечего ведь казать-то… Нет, вы со мной не спорьте, господа, наши женщины гораздо фактурнее будут.

Зарубин неопределенно мотнул головой и снова бросил оценивающий взгляд на сцену.

— Вы ничего не понимаете в искусстве, - патетически произнес Корягин и резким жестом подозвал разносчика цветов.

— Всю корзину на сцену к ее ногам! Браво, богиня!

Я уже сидела, помалкивала. Презрительная реплика Никиты Кузьмича охладила пыл. За что я так взъелась на иностранную певицу? Вон, какая худая, наверно, недоедает и недосыпает, - зарабатывает, как может, в чужой стране, еще охране и антрепренеру плати.

И все бы ничего, но Корягин, задетый критикой соседа, вдруг отодвинул стул, выпрямился во весь немалый рост и поднял еще выше бокал с шампанским:

— Бьюсь об заклад, нет в этом городе женщины, что сравнилась бы красотой и талантом с мадемуазель Бижу!

Посетители в зале одобрительно загудели, но я расслышала еще тонкий свист и пару шутливых двусмысленных выкриков.

Польщенная певица игриво обнажила ножку в длинном разрезе узкого платья и отправила Корягину воздушный поцелуй. Я бесцеремонно схватила кусок копченого сига из тарелки Зарубина, потянула к себе на бутерброд, но Зарубин сжал мою руку и заставил встать рядом с собой.

— Есть такая женщина! Красива, талантлива и умна. Спой, Аленушка… как умеешь, как любишь, как просит душа… Просто для меня – спой!

Я, признаюсь, в первое мгновение опешила. С какой стати я должна сейчас бежать на сцену и развлекать полупьяную публику? Престиж Зарайска на носу? Отечество взывает о защите?

Смотрела на Зарубина с недоумением и осуждающе качала головой. А потом искрой мелькнула мысль, ведь он меня прилюдно похвалил, собственной репутацией рискуя. Значит, верит. Или пьян. Или я ему более нравлюсь, нежели иностранная фифа. Это приятно осознавать.

Гены мои третьяковские завозились на кончиках хромосом, предвкушая опасные приключения, сердце часто застучало, обливаясь горячими волнами крови.

Медленно оглядела зал, встречаясь со взглядами людей, которых вижу истинным чудом. Еще дед мой родиться не должен, а я уже здесь стою и комплименты пылкие срываю. И в самом деле неплохо умею петь. Так чего бы себя не показать? Зря что ли усердно тренировалась?

— Воля ваша, Илья Гордеевич! – скромно сказала я и уже хотела пройти вперед, к помосту с музыкантами, как неугомонный Корягин – любитель оперы, бахнул новую идею.

— А кто будет оценивать и судить? Кто нас рассудит, спрашиваю? Так вот что… Голосую деньгами! В пользу мадемауазель Бижу и в знак восхищения ее прелестью кладу в шляпу пятьдесят рублей. Кто со мной, господа?

Я чуть не рассмеялась. Кто в здравом уме поддержит эту нелепую затею - на ветер деньги кидать?! Тем поразительней, что господин в черном костюме за ближайшим к сцене столом поднял два пальца вверх, подзывая официанта, и через него передал в шляпу еще сто рублей.