Скрипнула калитка, дочка Степаниды - Глаша явилась меня в баню проводить.

— Дождались ночи! – недовольно ворчал Архип, но я запретила ему ковылять следом и сторожить у дверей.

Ни в чертей, ни в домовых, разумеется, я не верю.

Банька почти рядом, за Гореловским огородом через лужочек трубу видать. Пока шли до нее с Глашей, слышали по деревне крики и звон бубенцов. Никак не угомонится на радостях староста, выдавши мастерицу-дочь за пригожего работящего парня.

Тепло. Кузнечики стрекочут в траве – настоящий оркестр, большая птица бесшумно выпорхнула из кустов, скрылась в пасмурном небе с длинной багряной щелью меж лиловых облаков.

— Эка, распелись! – пробурчала Глаша. – И красно высветило, завтра, поди-ка дождь будет. Вас у бани ждать?

— Сама доберусь, помню, где ваш дом, только ворота не запирайте, - храбро сказала я.

Глаша зажгла лучинку над кадушкой с холодной речной водой, повесила полотенце на гвоздь рядом с ковшом, показала, где лежат веники, и пожелала мне хорошо помыться. Я закрепила волосы на затылке, с наслаждением сбросила одежду и оглядела нехитрое банное убранство: небольшой полок с двумя высокими ступеньками, вмазанный в печку котел с кипятком (накрыт толстой деревянной крышкой), две липовые шайки, кусок мыла и рогожная мочалка.

От печи шел приятный дух тепла и хлеба. Матрена предупреждала, что Степанида любит париться и всегда льет на каменку разбавленный ржаной квас или настой листьев черной смородины.

Уф-ф! Благо-дать! С гуся вода, с Аленушки худоба. Эту присказку помню еще с детства от бабы Шуры.

Словно заново родилась. Смущала только темнота по углам и за маленьким оконцем. Поэтому долго плескаться я не стала, кое-как обтерлась жестким полотенцем, натянула панталончики на влажное тело и уже запахнула блузку, в которой планировала спать, как в двери постучали.

Наверно, Глаша вернулась. Вот и хорошо, вместе идти через ночной луг все-таки веселее.

— Кто там? – с облегчением вскрикнула я, не сомневаясь в ответе.

Дверь тут же открылась и, сгорбившись, полезла через порог кряжистая мужская фигура. Я понимала, что надо орать благим матом, но язык к небу прилип. Только и могла прошептать:

— Ты чего, Тимофей? Ты чего…

Он расставил ноги для устойчивости, похоже, был крепко во хмелю, принялся нести всякую чушь.

— Возьми меня вместо Васьки! Буду тебе исправно служить. Каждую ночь ублажать и днем, если скажешь.

— Охренел? Выйди отсюда, - взвизгнула я.

Тимофей покрутил лохматой башкой и качнулся вперед:

— Васька супротив меня – щеня сопливая! Тьфу на его… Ты меня... меня возьми в город. Я же мужик! Ик… смогу любой бабе угодить.

— Вот и угождай Маньке или Клавке своей, а ко мне не лезь! Ты что задумал, а? Ты в баню ко мне пришел и обидные речи толкаешь. Тебя по закону надо судить. Понял? Только тронь! В кандалы закуют и отправят на каторгу в Сибирь. И никакой больше Клавки не увидишь.

Тимофей зажал свой кривой шнобель в горсть, издал трубный звук, вроде сдавленного рыдания. Наверно, все-таки представил себя бритым в арестантской робе. Но нашлись еще причины для страданий.

— Гонишь, значит? Рожей не вышел? Так на рожу можно не глядеть. Ты меня сперва в деле спробуй, так узнаешь, что Васька – тьфу!

И ведь даже не разглядывал мои голые ноги, не тянулся лапать ручищами, просто предлагал себя, как… хм… хахаля-трахаля, что ли?

Я прикрыла локтями грудь, отступила к стене и наставительно сказала:

— Василий Кудряшов тут не причем. Люди про меня зря болтают. А вас, Тимофей, я очень ценю и готова рассмотреть ваше деловое предложение при свете дня. Вот завтра с утра и обсудим.

— Сейчас давай! – рявкнул Тимофей и шагнул ко мне, взмахивая руками.

Чудом увернулась к бачку и зачерпнула воды.

— Я те счас дам, скотина! Не подходи, обварю кипятком! Люди-и, спаси-те-е!

Хотела бежать к дверям, но Тимофей поймал меня сзади и вывернул кисть, заставив выплеснуть горячую воду на печь. Поднялся густой пар, ноги мои оторвались от пола и повисли в воздухе, в ушах свистело горячее чужое дыхание с ароматом ядреного лука.

Из последних сил смогла прошептать:

— Илья Зарубин тебя убьет.

Тимофей вытер мокрый нос о мою шею и вполне трезвым, хотя и сиплым голосом спросил:

— Это за что же?

— А за то, что у нас уговор к осени пожениться и объединить капиталы для торгового дела. Если ты ко мне силу применишь, я ведь, Тимоша, молчать не стану, пожалуюсь Илье – он тебя живым в землю загонит. А прямо в бане задушишь, так все равно не скроешь греха, - не урядник, так ребята Зарубинские тебя сыщут и на кусочки… на кусочки порвут. Эге! Каторга раем покажется.

Так сказала и сама от страха зажмурилась, чувствуя на груди и животе сквозь рубашку мозолистые Тимохины лапищи.

— Плохо ты про меня думаешь, барыня… - проворчал тот. – Я ить не душегубец какой.

— Тогда отпусти и давай спокойно поговорим, - предложила я, борясь с острым желанием лягнуть его в пах.

— Я к тебе с миром пришел, а ты пугать, - простонал Тимофей. – Ежли б я про Зарубина знал, разве бы я полез. Чего не сказала сразу?

— Теперь знаешь, вот и пусти, - с раздражением процедила я. – А дружбу свою мы держим в тайне, потому как завистников много и конкурентов в торговле.

— А можа, потешишься напоследок со мной, не девка, чай, не убудет, - страстным шепотом обдал меня Тимофей. – Горячая ты бабенка, за такую не грех отхватить батагов.

— Можно и на кол сесть, а оно тебе надо? - холодно протянула я. – Руки убрал! Дурень пьяный.

Тимофей медленно освободил меня и боднул лбом дверной косяк.

— Точно дурень! Теперь и в охрану не возьмешь, и Зарубину напоешь, чтобы с завода гнал. Пропащий я человек…

Путаясь в подоле, я натягивала юбку и утешала сквозь зубы:

— Ты сильно не переживай. Это мы потом сообща решим, к какой работе тебя пристроить. Может, еще пригодишься.

«Долбануть бы тебя ушатом по затылку! Да злить нельзя».

Растрепанная, взбудораженная выскочила я из бани и замерла перед женщиной в черной шали. В темноте не могла разглядеть лица.

— Матрена, ты?

— Ошиблись, барыня. Я – Арина Кудряшова. Честная вдова и Василия Кудряшова мать.

— Что вам нужно?

Она двумя пальцами поправила складки платка у лица, свистящим шепотом обратилась ко мне:

— А нужно, чтобы ты, блудница, сюда дорожку забыла, катила в свою Москву и тамошних кавалеров обхаживала.

Я хотела поспорить насчет блудницы, но позади надсадно скрипнула дверь, и на поляну вывалился Тимофей – голый по пояс, в руках мятая рубаха. Он ею вытирался вместо полотенчика.

Вашу дивизию... До следующего лета хватит слухов и сплетен!

Уже ползет сбивчивый шепоток за темными плетнями, знать, не одна Арина Федоровна ко мне ругаться пришла, а с группой поддержки. Дрогнуло мое сердечко, сейчас затолкнут обратно в баню и подожгут или просто оттаскают за косу, вываляют в росистой траве.

Еще Тимофей за плечом виновато пыхтит:

— Прости, барыня, бес попутал! Хмель вдарил в башку. Моя вина, каюсь…

— Ну тебя к лешему, хоть бы рубаху надел, идолище! – сорвалась я.

Арина Федоровна отступила на шаг, принялась бормотать молитву, осеняя себя животворящим крестом. Темные фигуры вокруг плетня стали шушукаться и хихикать.

Тут взяла меня отчаянная досада, третьяковские гены взыграли и захотелось срочно перейти на кондовый русский диалект.

— По какому случаю собрание? – спрашиваю громко. - Кто вам мозги задурил? Вы чего ко мне в баню толпой приперлись? Пи… нки ощипанной никогда не видали? Так дело нехитрое.

Я топнула ногой и демонстративно уперла в бока сжатые кулаки, возвышая голос:

— Ответственно заявляю - я здесь по заданию Зарубина Ильи Гордеевича. Проверяю местные деревни, леса и болота на предмет топлива и рабочих рук. Завод сыромятинского фарфора будем возрождать. Кто желает получить должность - утром подать списки. Завтра я уезжаю в соседнее село с инспекцией. Тимофей!