— Еще Макар Лукьяныч мне скабрезное сочинение господина Лермонтова приносил.

— Что-то вы путаете, в упор не помню у Лермонтова скабрезных сочинений! – строго сказала я.

— Ну, как же… - растерялась Ляпунова. - Там женщина скучает у окна, а напротив поселился пригожий сосед военного чину. Муж ее потом в карты проиграл этому гусару. Скандал!

— Понятно! «Тамбовская казначейша». Картинка с натуры, то бишь на основе реальных событий.

— Да что вы говорите! Ах, неужели, правда?

Я несколько секунд боролась с соблазном (не порушится ли наша женская дружба), а потом сдалась и призналась, что великие литераторы порой очень неприличные стихи выдают. Например, есть версия, что "Лука Мудищев" – это сочинение Александра Пушкина со товарищи. Коллективный, так сказать, памятник русской скабрезной словесности.

— А вообще-то стихи Иваном Барковым подписаны. Я бы вам принесла почитать, да боюсь смутить вашу скромность. Там слова попадаются простонародные. Части тела и естественные процессы называются прямо, без выкрутасов. Таков русский фольклор, стало быть, наши корни. Натуральное, родовое. И, если мне память не изменяет, печальный поучительный финал. Вот за что, признаться, я в обиде на автора. Черный получился юморок!

— А я как раз такое люблю, - тихо призналась Ляпунова. – Чтобы правдиво и поучительно.

И помолчав, подняла ко мне приятно разрумяненное лицо.

— Так вы когда принесет книжицу, Алена Дмитриевна?

— Ругаться не будете после? – грубовато спросила я.

Ляпунова кофточку поправила на груди и нервно поерзала на диванчике, обмахивая разгоряченную шею батистовым платочком.

— Долгонько я соблюдала посты, пора бы и разговеться.

Пришлось мне опять господина Самарского вызывать да отправлять его на поиски заветного сочинения. «Лука Мудищев» по Москве в рукописных свитках ходил – на бумаге и на холстинках подшитых. В основном, конечно, дворянство зачитывалось – образованное и раскрепощенное.

Подавляющая часть населения страны была неграмотной, - лубочными картинками и разговорным жанром увлекалась – протяжными песнями, анекдотами да кабацкими сказочками, вроде тех, что Александр Николаевич Афанасьев потом в отдельное издание соберет.

Упомянутое выше сочинение Баркова было доставлено мне вечером следующего дня в превосходном качестве и обошлось всего в четыре мятых рубля (подозреваю, что три из них Самарский взял себе за труды). А на утро доставили визитную карточку Бабушкина. Сам он в прихожей дожидался, цилиндр в надушенных ручонках теребил.

— Алена Дмитриевна, голубушка! Одна надежда на ваше влияние. Ведь ни сном ни духом… Оклеветан позорнейшим образом. Помирите нас с Ольгой Карповной, век готов за вас молиться…

— Быть посему! – важно сказала я. – Да вы проходите, не стесняйтесь. Чаю не хотите ли с пирожками? Нет? А, ну тогда давайте сразу письмо писать под мою диктовку. Только вы сразу не отправляйте, обождите денечка два, чтобы предмет созрел.

Кстати, название духов, что передали мне от Зарубина, звучит как "Люби меня". Сразу захотелось овладеть. Хотя бы основами французского языка на досуге. Времени свободного много. Может, учителя нанять?

Через три дня дружеские визиты Бабушкина в Голутвинский тупичок возобновились, а у меня на амурном фронте полный штиль. Подкатывал было Перекатов с любезностями - отшила, Самарский подъезжал - вызвала на серьезный разговор, так мол и так - отношения сугубо деловые иначе на порог не пущу.

Алексей Самарский не дурак - понял, что излишней настойчивостью может лишиться вкусных обедов и доходов от мелких поручений. Больше с томными вздохами не лез.

А с Васенькой у меня отношения складывались ой, как не просто. Я его, можно сказать, перекупила у Артамонова. Сама себя убедила, что позарез нужен в новом доме молодой, крепкий работник. Так почему же не Вася?

Он и Авдотье поможет воды принести, и печные трубы проверит на крыше, окопает яблоньки в саду, польет клумбы, а вечером песенкой меня развлечет. Или дуэтом споем.

Очень связала нас музыкальная тема. Слух у Васи отменный и голос, что надо, еще птиц он всяких легко передразнивал – то скворцом затрещит, то зазвенит синицей. Натащил мне с рынка свистулек и дудочек расписных, у каждой свой голосок и характер.

Заслушаешься, душой отдохнешь, а то и до слез себя растревожишь. Долго ли умеючи… Помню, сваха Жигулина как-то брякнула, что женские слезы дешевы, а щи с ними слаще хлебать. Женские слезы, как гроза - после них завсегда тихо в доме.

А мы с Васей теперь часто караулили соловья в соседской черемухе. Стоило ему затрещать – защелкать - я обо всем забывала, жмурилась от томительного счастья, хватала Васю за рукав и вздыхала.

— До чего хорошо, правда? И грустно и жалостно, и хочется весь мир полюбить.

Однажды в такой черемуховой засаде мне зябко стало, закуталась я в платок, прижалась к Васе поближе. Как вдруг голову обнесло, показалось, что одна я на всем белом свете, никто уж не приголубит, не приласкает, нежными словами от чистого сердца не одарит.

И дедушку не найти, и к мамочке в свой век не попасть. Если чудом и вернусь - первым делом мама начнет вопрошать про деньги да кавалеров. А чтобы просто так обнять, по голове погладить, Аленушкой или доченькой меня назвать - этого между нами никогда не водилось.

Мама всегда была требовательна и строга не в пример бабуле. И в моих робких нежностях часто подозревала подвох. Корила за незаконченный «универ», за суетливую не престижную работу в агентстве недвижимости. Ох...

— Взгрустнулось вам ненароком, Алена Дмитриевна? - участливо спросил Вася.

— Ветер сегодня колючий, продрогла. Согрел бы, что ли, - пыталась пошутить я, вздрагивая и шмыгая носом, чтобы совсем не расплакаться.

Тогда он осторожно обнял меня и медленно притянул к себе. Отбрыкиваться не стала, приложила ухо к его крепкой груди - слышно было, как сердце быстро-быстро колотится под нарядной рубахой.

А поцеловать и не догадывался, дурачок, только часто дышал, словно прибежал с другого конца улицы.

Тогда я нащупала на его груди шнурок из перекрученных льняных ниток, попросила показать. Неловкими пальцами Вася расстегнул высокий ворот и, повинуясь странной прихоти, я коснулась губами теплой кожи возле оловянного крестика.

— Гладенький какой, чистый… черемухой пахнешь… А хочешь – и меня поцелуй.

— Алена Дмитриевна-а... - простонал он, - не ладно выходит, вы ж меня в мужья не возьмете, а без венчания нам не хорошо. Вы вон и в церковь не ходите, а меня маменька выучила бояться греха. Она веры старой, праведной, все мечтала в скиту дни окончить - в посте и молитве. Ждет, когда приеду, благословит на семейную жизнь, оставит нам избу и сама пойдет в Сыромятникову пустынь спасаться.

Что тут скажешь? Разумом я понимала Васю, а тело мое пригрелось, просило приятного продолжения. Сами собой слова для уговора нашлись:

— Ну, хоть обнявшись, постоим, это же ничего... ты меня придержи, а то сегодня ноги не слушаются. Васенька, славный мой, а если тебе невеста не понравится? Будешь с нелюбой спать, а потом вспоминать, как стояли мы с тобой у оврага и слушали соловьев. Вспомнишь - порадуешься. Я все грехи на себя возьму, слышишь!

В ответ он только вздохнул тяжело. И я отстранилась ненадолго, посмотрела на небо.

— Не верю, что ласкать милого человека - грех. Это в старых книгах неточно перевели. Смотри, сколько звезд высыпало, наверно, святые угодники скучают в райских садах, заглядывают на землю, как люди живут. Так пусть видят, как нам с тобой хорошо. Ну, чего ты боишься? Пойдем в дом, в комнату мою, еще посидим вместе.

Целовала его грудь и шею, прижималась к твердому животу, висла на плечах, а он - дубина! даже не догадывался голову наклонить, чтобы мне было удобнее. Стоит, как болван, ведь чувствую, тоже распалился и мается зря.

И вдруг Вася ахнул горячо и пошатнулся испуганно, а губы мои стали солоны от испарины на его коже. Не сразу сообразила, что он уже все мужские желания реализовал, не снимая одежды. Стыдится теперь. И досадно, и жалко его стало. Закрыл лицо рукавом, боится, что засмею. Ох, ты Господи!