У меня душа пела, говорю, Вась, хочешь пирожок с мясом или купить тебе ксандрейку на новую рубашку к Пасхе?

Он синие очи потупил и серьезно так отвечал:

— Спасибо за вашу доброту, Алена Дмитриевна! А дозволите ли сказать… Я слыхал, в доме вашем надобно переложить печи, так отпросите меня у Григория Никитича, я печное дело хорошо знаю.

— Подработка, значит, нужна? Мало платит хозяин, - догадалась я.

— Матушка невесту сыскала, - тихо отвечал Вася. – Велит к лету возвращаться домой, вот, подарок хочу найти.

— А ты сам-то хочешь жениться? – вырвалось у меня.

— Как маменька скажет, я родительской воле покорен.

Глазоньки ясные на меня поднял и робко улыбнулся.

«Теленочек!»

До того был собой хорош, что хотелось расцеловать в сахарные уста, над которыми слегка пробивались светлые усишки. И как нарочно мне на соблазн печи ремонта требуют. Да разве я Васеньке откажу…

— А ты мне еще песен споешь под свою свистульку?

У него на щеках румянец расцвел, влажно блеснули в улыбке белые зубы.

— Да я все для вас… Алена Дмитриевна… только прикажите.

— Может, и прикажу, - задумчиво прошептала я. – Так и быть, Вася, отпрошу тебя у Артамонова на несколько дней. Пошли выбирать ксандрейку.

* * *

Второй месяц пошел, как я пытаюсь освоиться в Российской империи XIX века, а все не могу привыкнуть к большому количеству просителей милостыни. Перекатов утверждает, будто народ после отмены крепостного права так обнищал. Я сомневаюсь, но слушаю его доводы очень внимательно.

— Прежде крестьяне были под крылом помещиков, работали на земле, а ноне подались в город искать лучшей жизни или просто легкой. Но в городе не всем медом мазано. Честным работягам не просто устроиться, зато мошенникам и душегубцам раздолье.

И тут же заботился обо мне.

— Не боязно жить в окружении стариков? Сами посудите, какой из Архипа сторож… Не хотите ли приобресть надежного пса цепного для устрашения праздношатающихся бродяг?

Я пыталась немножко спорить насчет социальных реформ, но скоро оставила. Сергей Петрович испытывал исключительную симпатию к временам, когда родовое поместье приносило стабильный доход и можно было деревеньку сменять на пару борзых щенков.

При этом Сергей Петрович был человек сентиментального склада, с удовольствием почитывал романы Тургенева и Гончарова. Волновался о судьбах Лизы Калитиной и Лаврецкого из «Дворянского гнезда», строил планы за Обломова. Думаю, барин из него вышел добрый, но плохо следящий за хозяйством. По завершению ремонта в моем доме, мы наметили поездку в Горностаевку на вольные хлеба и землянику с окрестных лесов.

А строительство неспешно продвигалось. Заслышав визг пилы и стук молотка, у ограды останавливались мужички в застиранных поддевках, жаловались на бескормицу, просили работу.

— Хоть дров наколоть, барыня! Хлебца к чаю купить.

— На чай, стало быть, заработали... - ворчал артамоновский бригадир.

После придирчивых расспросов он отобрал несколько мастеров почище, остальных быстро отвадил Никифор Демьяныч.

— Им рубанка доверить нельзя – сопрут и в кабак! Знаем мы эту публику.

Кормить оставшихся рабочих было поручено Марфе Ефимовне, но Архип взялся помогать. С моего позволения на заднем дворе развел костер и сварил суворовскую кашу прямо в ведре.

— Отчего же такое название? – спросила я.

Архип важно приглаживал усы, садился на деревянный брусок, начинал «повесть». Мужики рассаживались у огня, слушали.

— Во время альпийского перехода армейская провизия поистратилась, стали солдатики мерзнуть и голодать. И велел фельдмаршал собрать у всякого оставшийся провиант – ну, там луковичка, морква, мешочек пшена или гречи, мерка гороха ли полбы. Кто что припас на последний случай. И все сложили в общий котел.

— Размазня поди вышла? - недоверчиво усмехнулся пожилой печник Захар.

— Зато сытно и горячо, - подытожил Архип. – С пустым брюхом по снежным горам не поскачешь, снаряды-пушки не потащишь, а впереди еще неприятеля бить.

Рецепт знаменитой каши Архип соблюдал свято: поровну перловки, пшена, сухого гороха, три большие морковки и луковицы.

Рабочие, смеясь, предлагали сдобрить кусочками сала или грудинки, но Архип утверждал, что выйдет совсем другое блюдо. А Никифор Демьяныч, наблюдая за полевой, вернее дворовой кухней, наизусть бормотал строки какого-то рецепта из старой поваренной книги или художественного романа:

— «Поутру проснувшись, в кастрюлю положи масла прованского, телятины и ветчины… обжарь, прибавь… чесноку, шалоту, рокамболю… клутэ… рюмку вина шампанского, рюмку уксусу белого, вари в малом огне…»

Кстати, клутэ (буквально «утыканную гвоздями») называют луковицу, пронзенную несколькими бутончиками сухой гвоздики. Добавляют такого «ежика» в бульоны, при тушении мяса и капусты.

Надо Марфе Ефимовне подсказать, а то и самой как-нибудь заняться ужином. Всю сознательную жизнь тайно мечтала о большой кухне с обилием посуды для профессиональной готовки.

Получив московский дом со всем старым скарбом, я чуть ли не первым делом принялась рассматривать столовые приборы и утварь. Похоже, прежняя хозяйка не гонялась за рыночными новинками – по стенам кухни были развешаны медные половники, сковороды и кастрюли, на нижних полках шкафов прятались чугунные котелки и оловянные тазы, а серебро, хрусталь и фарфор могли ушлые племянники забрать.

Зато в кладовке обнаружилась объемная керамическая посудина в виде ладьи с вытянутым рыльцем и ручкой. Марфа Ефимовна умилительно назвало сей предмет ендовой, добавила, что первым царям из такого ковша на пирах подавали хмельные меда и брагу. Надо почистить и сохранить раритет.

Пока седой плиточник Кузьма превращал закопченную комнату в светлый храм Кулины, а дядька Захар с Васенькой перекладывали печь, я наведалась в магазин эмалированной посуды от завода И. А. Мальцева и посетила парочку иностранных салонов на Кузнецком мосту. Вот там у меня глазоньки разбежались!

Сначала застыла у витрины с мельхиоровыми приборами: вилка для сардин, вилка для устриц, лопаточка для икры, щипцы для подачи спаржи, нож для нарезки сыра, молоточек для колки льда и множество ножниц – для рыбы и овощей (еще попробуй отличи и запомни!), а также прибор для ощипывания птицы и резец для теста.

Еще подсказали мне съездить на Ильинку в магазин Годе, там продают посеребренную утварь, и заглянуть к поставщикам мейсенского фарфора – «вот уж где неописуемая красота», нахваливал Перекатов. Хочется везде и сразу! И так недавно в душевном порыве приобрела чайную чашку с полочкой для усов, на ней изображен щеголь охотник, натягивающий тетиву лука. Не иначе направлено орудие прямиком в девичьи сердца…

И представить не могла, что такие изделия существуют в природе. Когда покупала, думала о Зарубине, хотела удивить-потешить при встрече. Да удастся ли свидеться?

Разгоняя мою тоску, Перекатов пригласил посетить на Петровке магазин сладостей Фердинанда фон Эйнема. Даже завистливо вздохнул по поводу предприимчивого немца:

— Ведь с маленькой кондитерской на Арбате начал, а теперь у него фабрика напротив Кремля на Софийской набережной. Что и говорить – ловкий народец!

Я припомнила телевизионную передачу про шоколад «Аленка» и не на шутку заинтересовалась кондитерской Эйнема. В советское время ее переименовали в «Красный Октябрь», - до сих пор является сладким брендом России.

Но и сейчас в магазине на Петровке можно приобрести десять сортов шоколада (пять с ванилью и пять без ванили), чайное печенье, колотый сахар, карамель и пралине. Причем, каждый вид шоколада имеет свою оригинальную обертку.

Например, самый дорогой, «Пуэрто-Кабелла» с тройной ванилью, был упакован в палевую бумагу, «Каракас» с двойной ванилью – в голубую бумагу, «Мартиник» с двойной ванилью – в зеленоватую, «Гуаякиль» с ванилью – в розовую.

Приказчик в белейшем фартуке медовым голосом рекламировал товар: