«А молодец Вася - угадал мотив, и балалаечники подтянулись!»

Кажется, ни на кого не смотрела, так проще поется, однако успела приметить, что Зарубин позу переменил, уже не расслабленно на стуле сидел, а навалился на стол, подавшись вперед, не сводил с меня горячего взора да пощипывал усы.

А мне-то что? На последних словах я театрально прислонилась к Васиному плечу и погладила ремень его гармони, вроде бы так сценарий песни велит.

— Может, радость твоя недалеко,

Но не знает, ее ли ты ждешь,

Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,

Что ж ты девушкам спать не даёшь?!

Закончив выступление, я раскланялась с улыбкой по русскому обычаю и спокойнешенько пошла на свое место.

«Вот теперь можно с чистой совестью и пирожок доесть. Заслужила!»

После короткой паузы - какой меня ждал фурор! Артамонов что-то благодушно гудел в бороду, Акулина Гавриловна кудахтала и все норовила в ухо поцеловать масляными губами.

— Соловушка наша, вот так уважила! Хитра, хитра...

Даже вечно сонная Ляпунова жмурила покрасневшие глаза и прикладывала к ним край вышитого платочка, неужели прослезилась? Хозяин заведения Антон Тереньич приложил руку к груди.

— Благодарствуйте, барыня!

Зарубин подозрительно молчал, приподняв уголки губ в задумчивой улыбке. Дальше еще чуднее пошло. Вася опустил гармонь на стул, достал из-за пояса глиняную свистульку в виде оленя. Я заинтересовалась. Помню, дед подарил бабе Шуре целый набор расписных коньков, долго стояли на вязаной салфеточке в шкафу.

— Вася, покажи! Это не филимоновская работа случайно?

— Нашенского мастера из Заболотья. У нас много умелых гончаров.

Свистулька упала мне в руки, но едва принялась рассматривать, Зарубин у меня ее перехватил.

— Простите, Алена Дмитриевна! Сейчас верну.

И сам к Васе обратился:

— Где твоя деревня стоит? Часом не близ Речиц, где фарфоровый завод Сыромятникова продается?

— Речицы от нас в тридцати верстах будут. Мужики прежде на торфоразработках промышляли, топливо заводу давали.

— Вот оно как! – буркнул Зарубин. – И торф есть и шпат полевой, кварц, и ценная голубая глина в достатке, а мощность простаивает. Мне бы еще полсотни тысчонок для покупки пресса и станков точильных, уж я бы развернулся.

— Разве банк не дает кредит? – тихо спросила я.

— Проценты тяжеловаты, - вздохнул Зарубин, - да я, может, к лету решусь.

И возвращая свистульку, нарочно положил свою теплую большую ладонь поверх моей. И как бы между прочем сказал негромко:

— А что, Алена Дмитриевна, если вы так любопытны к торговым делам, не желаете со мной до Нижегородской ярмарки прокатиться?

Я раздумывала пару секунд, потом твердо ответила:

— Предложение заманчивое, но вынуждена отказаться. Из поездок принято домой возвращаться, а у меня пока своего угла нет. Только намерение недвижимость в Москве приобресть, чем и планирую заняться в ближайшее время. Так что заранее приглашаю на новоселье, Илья Гордеевич.

— Непременно буду!

И пальчики мои крепче пожал, а вторую руку положил на спинку моего стула. Только мне не понравился этот жест собственника, пришлось взбрыкнуть и стул резко подвинуть в сторону. Аж ножки заскрипели по дощатому полу.

— Что-то жарко стало! Спасибо за угощение, Антон Терентьич, - царские у вас пироги. Не пора ли нам выезжать, Ольга Карповна?

«Ты уже носом клюешь, голубушка!»

Ляпунова призыву моему тотчас вняла, принялась с родственником прощаться да что-то наказывать второпях Акулине Гавриловне. Я к Васе подошла – свистульку отдать, так он не взял.

— Подарок вам, Алена Дмитриевна! У меня еще есть.

И вслед за товарищами скрылся в дверях, а я замялась у вешалки. Зарубин подкрался неслышно, помог мне надеть пальто и, запахивая его края, почти обхватил ручищами. Не успела возмутиться, как горячо шепнул в самое ухо:

— Приглянулся тебе Васька из Заболотья?

— А вам-то что!

— Хочешь, увезу в местечко, где ребята почище его на гармони играют, а уж песни поют – до печенок пробирает… Прямо сейчас увезу! Хочешь, ну? Решай, лапушка!

— В другой раз, Илья Гордеевич, - жалобно пропищала я, потрясенная таким фамильярным обращением и предложением.

— Али ты меня боишься, Алена... Димитриевна?

И усами дерзко щеку пощекотал. И едва ли не пропел в самое ухо:

— Обобью свои сани коврами,

В гривы алые ленты вплету-у,

Прозвеню, прогремлю бубенца-ами

И тебя подхвачу на лету.

С трудом перевела дух и ответила внятно:

— Вы немного пьяны, Илья Гордеевич, я бы не против с вами побеседовать на трезвую голову. А сейчас мне пора ехать…

— О том и речь! Звери мои у крыльца копытами землю топчут. Твое слово, светик!

Ну, разошелся! И смех и грех. Честно скажу, колебалась не на шутку. Распалил, раззадорил разбойник этакий, да еще эта ямочка на подбородке тревожит.

Но тут вмешалось мое фамильное третьяковское упрямство и бунтарский дух.

— Усы у вас больно колючи, Илья Гордеевич! А у меня кожа нежная.

Я чудом умудрилась развернуться в его руках, вытянулась в струнку и, пламенея всем телом, задела губами заветную ямочку, потом ниже подбородка в шею чмокнула, уже не глядя, и со всей силы рванулась прочь.

Не помню, как выбежала на улицу, запрыгнула в коляску Ляпуновой, ни жива не мертва, забилась в уголок. Сердце прыгало, как у зайчишки, который едва от охоты убрался.

— Что вы так дрожите, Алена Дмитриевна? – вяло поинтересовалась Ляпунова. – Меня после чая завсегда в жар бросает.

— Так вы пять чашек выдузили, почтенная Ольга Карповна, а я всего две… или три…

— Вы разве за мной считали, Алена Дмитриевна? - насупилась она.

— Да шучу, я шучу! Вот мне кулечик с изюмом Антон Терентич на прощанье сунул, не желаете угоститься? И давайте уже без церемоний.

— Желаю. Давайте.

Ссориться с Ляпуновой из-за чайной арифметики мне было не с руки. Я сунула в рот крупную, прозрачную, словно из янтаря, изюмину и, прижав ее языком, погрузилась в сладкую негу, прикрыла веки.

Пока повозка наша тряслась по ухабам впотьмах, Зарубин виделся мне то в образе сильномогучего богатыря Ильи Муромца на крепком мохноногом коне, а то плечистым молодцем с серьгой в ухе, как вольный казак Степан Разин. Знать бы, какое сам обо мне представление составил.

Добравшись до знакомого тупичка в Голутвинском переулке, мы с Ляпуновой подобрали подолы и бегом по доскам в дом. Шутка ли, пять стаканов чаю выдуть! Ну, я-то всего два или три, поэтому путь в клозет хозяйке уступила.

Потом наскоро умылась и упала спать в мягкую перину. На сей раз кентавры во сне моем носили серое двубортное пальто и белые суконные картузы. Разбирались в сортах муки-крупчатки и маслобойку изобретали. Предлагали на крутой спине покатать, но я трусила и немножко смущалась.

А проснулась я от бурного сотрясения перины. В ногах у меня сидела Акулина Гавриловна с расписным деревянным коробом в маленьких, крепких руках.

— Время ли спать, матушка! Такие дела творятся...

— А? Что случилось? Пожар? Наводнение? – спросонья лепетала я, напрасно стараясь вынырнуть из пухового одеяла.

— Заглотил-таки наживочку наш налим! – с восторгом сообщила сваха.

— Кто-о?

— Клюнул Илюшенька! – подмигнула Акулина Гавриловна. – Как ты давеча от него сбежала, так меня в кабинет силком затащил и давай вопрошать, откуда ты есть да какого чина… А глазищами так и пышет, так и пышет. Ох, страсть!

— Ф-фух... Во дает.

— Ты однако ж даешь, матушка, - она снова с энтузиазмом тряхнула кровать – И учить не надо, сама знаешь, чем мужчину привадить. А уж как пела, как ручками взмахивала и очами водила – ну, гроза!

— Да я что? Я ничего.

— Подарок тебе велел передать. Самолучшего китайского чая и конфет. Да чайная пара аглицкого тонкого фарфору. «Чтоб помнила Зарубина» - говорит. «А вернусь с ярмарки - в гости приду, вместе чайку выпьем». Ясен намек? Коли поладите, там меня, грешную, не забудь, - тараторила довольная сваха.