— Как его зовут?

— Некий Семён Ерохин. Утверждает, что его имени вы не знаете. Говорит, — тот, кто торговал банными вениками на Центральном рынке в конце октября сорок первого года. Мол, вы вспомните.

— Так, помню такого.

Максим действительно сразу вспомнил небритого мужичка, который на Центральном рынке продал ему из-под полы бутылку вина «Медовое». Вечером того дня, когда Максим (тогда ещё официально Николай Свят) получил свою первую Золотую Звезду Героя.

— Где он, говорите?

— Так внизу, на входе в Спасскую. Я его задержать хотел до выяснения, но потом подумал, дай лучше позвоню сначала.

— Правильно подумал, лейтенант. Не надо его задерживать. Сейчас подойду.

Максим запер кабинет и через десять минут был у входа в Спасскую башню.

Уже стемнело, но электрические фонари горели, давая достаточно света.

Увидев Максима, лейтенант Иртеньев из охраны Кремля вытянулся, бросил руку к фуражке:

— Товарищ старший майор государственной безопасности…

— Вольно, лейтенант, — бросил Максим. — Где он.

— Ждёт за воротами. Сюда мы его не пустили.

— Правильно сделали.

Максим вышел за ворота и сразу же увидел и узнал того самого мужичка. Был он всё так же небрит и даже, казалось, одет в ту же одежду: старый ватник, кепка-восьмиклинка, мятые серые брюки, заправленные в пыльные сапоги.

— Здравия желаю, гражданин начальник, — улыбнулся мужичок, сверкнув золотой фиксой. — Смотрю, выросли в чинах. Опять же дважды Герой. Боязно подходить.

— Да и ты, смотрю, груши не околачивал, — ответил Максим, протягивая руку. — Фиксу вставил золотую, раньше не было.

— Ну и глаз у тебя, начальник, — с уважением сказал мужичок, пожимая Максиму руку. — Алмаз. Семён я, если что. Семён Ерохин.

— Максим, — сказал Максим. — Максим Седых.

— Наслышаны, — сказал мужичок.

— Откуда?

— Дык, оно же как, слухами земля полнится. У кого уши есть, тот слышит.

— У тебя, значит, есть.

— Выходит так. И уши, и глаза, — он вытащил из кармана газету «Правда», развернул. — Твой портрет?

Максим посмотрел.

Газета была за прошлый месяц. На фото был запечатлён сам Максим и совсем ещё молодой Михаил Калашников со своим знаменитым автоматом в руках. Подпись под снимком гласила: «Конструктор Михаил Калашников демонстрирует новое автоматическое оружие дважды Герою Советского Союза, представителю Ставки, Максиму Седых. Слева: Максим Седых. Справа: Михаил Калашников».

Лица на фото были отретушированы, но вполне узнаваемы.

Точно, вспомнил Максим. Были тогда на встрече корреспондент и фотокорреспондент из «Правды». Как раз перед этим Сталин высказал мнение, что нужно помаленьку обнародовать мою деятельность. Не сразу, постепенно, но надо. «Секретность секретностью, а советский народ должен знать своих героев», — сказал он тогда. Вот он и узнал.

Ясно, — сказал Максим, возвращая газету. — Так что случилось, Семён?

— Я чего пришёл… — Ерохин переступил с ноги на ногу, кашлянул. — Маляву тут тебе просили передать. Письмо, другими словами. Мужичок снял кепку, достал оттуда конверт, протянул Максиму.

— Кто просил? — Максим заложил руки за спину.

— Уважаемые люди. От других уважаемых людей. И эти другие уважаемые люди — не наши, гражданин начальник.

— В каком смысле — не наши?

— Не советские они. И даже не русские.

— Вот как, — произнёс Максим и взял письмо.

При свете фонаря прочёл надпись на конверте.

«Max Goober di don Calogero»[370]

— Хорошо, — сказал Максим, пряча письмо во внутренний карман. — Спасибо. Я полагаю, если случится нужда, через тебя можно выйти на тех уважаемых людей, которые просили передать письмо? Наших уважаемых людей, — Максим выделил слово «наших» голосом.

— Разве что нужда будет очень большой, — сказал Семён Ерохин. — Уважаемые люди не любят, чтобы их беспокоили зря.

— Правильно делают, — сказал Максим. — Сам такой. Тебя там же можно найти? Где обычно?

— Там же, гражданин начальник. Вениками торгую. Но смотри, я тебе доверился.

— Ты же не за просто так доверился, верно? — улыбнулся Максим. — Что тебе твои уважаемые люди пообещали, хороший гешефт или просто лаве[371]?

— Да хоть что, — ответил Семён. — Только свобода дороже любого гешефта и лаве. Кому-то и на киче как у мамкиной юбки, знаю таких, а я лично свободу люблю. Как-то мне на свободе лучше дышится, гражданин начальник.

— Не бзди, — сказал Максим. — Пусть бздит неправый, а ты хорошее дело сделал, когда письмо передал. Будешь на свободе. Если, конечно, дров не наломаешь. И хватит уже называть меня гражданином начальником. Максим я. Если хочешь, Максим Алексеевич.

— Не наломаю, гр… Максим Алексеевич, — мгновенно перестроился Семён. — Учёный.

— Вот и славно, — сказал Максим. — Ещё раз спасибо и бывай.

Он пожал Семёну руку, развернулся и скрылся за воротами Спасской башни.

Максим вернулся в кабинет, открыл конверт, достал письмо. Написано было по-итальянски, от руки. Почерк крупный, уверенный, мужской.

Дорогой Макс!

Через надёжных людей нам стало известно, что 20 апреля 1943 года будет созван Большой фашистский совет, который не собирался с декабря 1939 года. Решением совета дуче будет низложен и отстранён от власти. Его будут прятать в нескольких местах и, наконец, перевезут в высокогорный горнолыжный отель «Кампо Императоре», расположенный в горном массиве Гран-Сассо-д’Италия, и будут содержать там до особого распоряжения.

Глава нового правительства Италии маршал Пьетро Бадольо объявит о выходе страны из войны.

Я сообщаю вам эти сведения из чувства дружбы, передаю письмо через надёжных людей и надеюсь, что оно дойдет вовремя.

Ваш дон Калоджеро.

5 апреля 1943 года, Корлеоне.

Максим раз перечитал письмо, затем привычно позвал:

— КИР!

— Слушаю, — немедленно отозвался КИР.

— Напомни, когда Муссолини отстранили от власти и его дальнейшую судьбу.

КИР рассказал об аресте Муссолини 26 июля 1943 года после Большого фашистского совета, произошедшего накануне, на котором диктатора фактически лишили власти.

О том, как затем его в конце концов отправили в отель «Кампо Императоре», фашистская партия была распущена, а маршал Пьетро Бадольо начал тайные переговоры с американцами и англичанами о выходе Италии из войны.

О перемирии, подписанном третьего сентября, одним из условий которого была выдача Муссолини.

О том, как восьмого сентября началась операция «Хаски» — высадка англо-американских войск на Сицилии, которая явилась своего рода генеральной репетицией последующей грандиозной высадки в Нормандии и открытия Второго фронта.

О том, как немцы в ответ захватили всю северную и центральную Италию.

О том, как двенадцатого сентября сорок третьего года семьдесят два немецких парашютиста и полтора десятка отборных эсэсовцев под общим командованием Отто Скорцени на десяти тяжёлых планёрах DFS 230 высадились неподалёку от отеля, захватили и вывезли Муссолини в Германию. Охрана бывшего дуче фактически не сопротивлялась.

О том, как под давлением Гитлера Муссолини согласился создать новое фашистское государство на территории Италии.

И, наконец, о бесславном конце Бенито Муссолини — его расстреле итальянскими партизанами на окраине деревни Медзегра, что в Ломбардии.

— Спасибо, — привычно поблагодарил Максим своего верного и незаменимого помощника.

— Всегда пожалуйста, — привычно ответил КИР.

Максим подумал ещё несколько секунд и снял трубку телефона.

Через десять минут он входил в кабинет Сталина.

Вождь, как обычно, работал допоздна, поэтому Максим не боялся его потревожить. К тому же у них была договорённость, что Максим может звонить и входить к Сталину в любое время и без доклада.

— Здравствуй, дорогой, заходи, — Сталин по своему обыкновению вышел из-за рабочего стола, пожал Максиму руку. Сегодня они ещё не встречались.