— Кого-то убили?

Редактор ахнул:

— Вы что, не знаете-с? Все семейство Романовых, в Екатеринбурге-с, большевички на днях расстреляли!

Литургия в Успенском соборе шла уже третий час — служил сам Антоний, митрополит Харьковский. Наконец, из храма вышла процессия в ризах, с хоругвями и свечами, поставили низкий столик и хор затянул песнопение.

— Трисвяте, потим девьяностый псалм, — опознал Лютый. — У церкви спивав, колы малый був. Весь порядок доси памьятаю: ектения, тропари, канон, «З духы праведных» и видпуст.

— Ты бы лучше не хвастался, а крестился.

— Навищо? — вытаращился Сидор.

— Чтоб не выделяться, — и отмахнул знамение сам, заметив, что вся собравшаяся на площади толпа потянула ко лбу сложенные в щепоть пальцы.

Ближе всех к митрополиту стоял высокий генерал при орденах на парадном мундире, рядом еще офицеры с золотыми погонами, аксельбантами, крестами, кое-кто с георгиевскими шашками за храбрость. Но они интересовали нас меньше всего, вряд ли Боря за прошедшие месяцы выбился в полковники. Лютый и я пробирались сквозь толпу, разглядывая каждого подходящего по росту и комплекции, а Гашек стоял в сторонке, изображая место встречи.

Розгу и новичков мы, естественно, не взяли — во первых, какой от них толк, если Борю они раньше не видели, а во вторых, анархисты очень нервно реагировали на «эксплуататоров трудового народа» и вряд ли бы так послушно крестились, как Лютый. Розгу же, который не анархист, мы оставили дома из опасения, что он начнет шарить по карманам. Обстановочка-то самая подходящая — все в экзальтации, смотрят только на амвон или как его там.

— Не бачыв, — коротко доложил Сидор после окончания литургии.

— Я тоже. Значит, сейчас идем в Малый театр на набережную, там тоже разрешенное собрание.

Стоило нам свернуть на Николаевскую, как из улочки слева, той самой, где мы год назад прислонили к теплой стенке Шаровского, вышел молодой франт в чесучовом костюме, канотье и с тросточкой.

И будь я проклят, если это не Фидельман, пусть в бородке и усах.

Франт бросил на нас мимолетный взгляд, его глаза расширились, и он едва заметно качнул головой — туда, мол.

В переулке мы обнялись, и Боря сразу же предложил:

— Нечего стоять на улице, еще патруль припрется. Пошли, я тут заведение рядом знаю.

Летняя веранда пивной «Новая Бавария» нависала прямо над берегом Лопани, ветерок с воды слегка разгонял густую жару. Буквально через минуту кельнер поставил перед нами полдюжины кружек, увенчанных плотными шапками пены. Гашек подтянул к себе первую, понюхал, лизнул, сделал первый глоток и простонал:

— Добре пиво…

После чего влил в себя кружку и, не утерев белых усов на пол-щеки, схватил вторую.

Мы тоже утолили жажду отличным пивом и перешли к делу:

— Ты где, что, как обстановка?

— Я теперь монархист, — невесело усмехнулся Боря.

— А что так?

— Да тут такое творилось… Анархисты из города кто куда разбежались, левые эсеры в подполье, большевики тоже.

На фоне разрешенных съездов, собраний и выпуска относительно левых газет вроде «Нашего Юга» заявление смотрелось странно, и я потребовал подробностей.

— Первыми пришли немцы, а через два дня — самостийники, и началось. То у виллы Жаткина девять трупов в рядок найдут, то за Нобелевским переездом двенадцать, то у Химического корпуса троих.

— Червоногвардийци? — понизил голос Лютый.

— Разные. Рабочие, горожане, большинство солдат. Каждый день, в тупиках, на пустырях, на левадах, — Боря говорил резко, отрывисто. — Исключительно мужчины. Выстрелы сзади. Иногда связанные одной веревкой. Больше ста трупов за неделю. Санитарных карет для перевозки не хватало.

— А ты что?

— Отсиживался.

— И кто, неизвестно?

— Официально нет, потом немецкий комендант воззвание выпустил, что они не при чем, а вот украинские подразделения, вопреки строжайшему указанию, не проходят должной регистрации в комендатуре.

— То есть, самостийники?

— Все так и решили, — чтобы протолкнуть комок в горле, Боря сделал большой глоток.

Гашек сочувственно посмотрел на него и пробурчал:

— Ему бы скленицу Бехербиттера. И мне бы также.

Желание несбыточное — вряд ли в заведении водилась бехеровка, да к тому же, совсем не время, мы не в отпуске.

— Ну а ты что? — продолжал я вытягивать информацию.

— А что я, пошел в церковь да крестился.

— Зачем???

— Для прикрытия, а чтобы монархисты признали, я парочку себе в крестные взял, — через силу улыбнулся Фидельман. — У них кружок небольшой, организации никакой нету, все люди пожилые, почтенные, я вроде как на побегушках, зато в курсе всех дел и в безопасности.

— И що у ных за справы? — допил свою кружку Лютый.

По взмаху Гашека кельнер притащил еще, Боря дождался его ухода:

— Дурью маются, вон, панихиду отслужили. Пожалуй, только офицеров на Кубань, до Корнилова переправлять помогают, и все.

— А что же не в украинцы? Там точно безопаснее?

— Рылом не вышел в хохлы. И язык коверкать не хочу.

— Та тю… — протянул Лютый, но словил мой предостерегающий взгляд и уткнулся в кружку.

— Вывески эти… — с тоской продолжил Борис, — и объявления. Никто толком украинского не знает, просто вставляют куда можно и нельзя букву i.

После третьей кружки Фидельман впал в философское состояние наравне с выпившим пять или шесть Гашеком. Но все равно дал массу полезных сведений о состоянии дел в городе, губернии и под оккупацией вообще.

По его совету мы выправили у кооператоров документы «агентов по закупке», набрали агрономических книжек и отправились на юг. Новички ехали в Екатеринослав и Александровск, чтобы оттуда по вызову явиться в Гуляй-Поле или другое место, Гашек с легендой идиота-колониста и братьями Малахановыми — сперва в колонию Зильберталь, а там и на завод Кернера или даже ДюКо. Мы же с Лютым доехали до Синельникова, где чуть не засыпались.

Июль 1918, Екатеринославская губерния

— Нестор Иванович! Вернулись, вот радость-то! — навстречу, протягивая руку для пожатия шел знакомый еврейский парень из Гуляй-Поля.

Лютый напрягся и быстро крутнул головой, определяя, откуда может грозить опасность.

— Тихо, Сема, тихо! — одернул я встречного, тоже оглядываясь по сторонам.

Малый осекся:

— А шо?

Он, помнится, под смешки родни учился у Дундича ездить верхом, работать шашкой и вообще был исправным бойцом, вряд ли такой честный парень выдаст меня властям, но все-таки осторожность не помешает.

Мы отошли в сторонку, и я тихо расспросил его, где что происходит и какие новости в районе. Он же помог нам сторговать лошадь и бричку, куда мы закинули пожитки, распрощались с нежданным помощником и тронулись.

От Синельникова до Гуляй-Поля не больше ста верст, но (по словам Семена-Самуила) в последнее время в поездах проверяют всех поголовно, так что поедем так, заодно подниму старые связи.

Правил Лютый, конек неспешно трусил по шляху, белое солнце жгло пыльную дорогу и встававшие обочь хлеба, высоко в синем-синем небе громко заливался почти невидимый степной жаворонок.

До Раздоров добрались быстро, заночевали в доме лавочника, насунув ему книжек по сельскому хозяйству, вечером зашли в школу и в шинок, ткнулись по старым адресам. Вопреки ожиданию, заложенная структура сохранилась почти целиком — люди радовались и вываливали кучу новостей.

В наше отсутствие борьба с оккупантами не затихла — по всей губернии и окрест действовали «отряды имени батьки Махно», некоторых командиров я знал, некоторых нет. Помещиков тем или иным способом выживали из имений, управляющих гнали. Немцам кланялись, но плевали вслед, стоило им уйти.

В Письменном все повторилось: все на месте, только два человека выехали в неизвестном направлении. Может, в отряды, а может, еще куда. Так и пошло — мы приближались к Гуляй-Полю широким зигзагом, поднимая старые связи и проверяя готовность, а по губернии кругами, как от камня по воде, расходилась весть «Батько вернулся!»