— Ну, воюет с Западно-Украинской республикой… Заняли Вильно… Восстание еще в Великопольше, отняли у Германии…

— Вот-вот. Там еще с чехами область не поделили, то есть со всеми соседями воюют, а нас с вами в покое оставят? Нетушки, надо быстро добивать Колчака с Корниловым и готовиться.

Спорили еще долго, во всяком случае, Артем признавал в нас революционеров и союзников, но все равно предпочитал следовать генеральной линии партии. Я уж не стал говорить, что эта линия в целом умозрительная, поскольку из приличной экономической теории последователи Маркса вылепили сомнительную идеологию, да еще насаждаемую государственными методами, с опорой на бюрократию.

А это как бы не самая главная беда всех государственных социализмов, как бы они не назывались — советская или югославская модель, маоизм или чучхе. Бюрократ изначально поставлен в зависимость от вышестоящего и потому весьма скоро начинает служить ему, а вовсе не народу. Его больше интересует соблюдение внутренних требований, а не внешнее развитие. Мало-помалу бюрократы сливаются в кланы, кланы — в касту, а потом им прямая дорога в класс. Правящий, что характерно.

Ленин рассматривал государственный капитализм как необходимый этап для перехода к социализму. Но кто будет государственным капиталистом? Теория говорит, что государство, но на деле — его персонификация, бюрократия. Которая за время переходного периода точно сформируется в класс, которому социализм и нафиг не нужен, их там и так хорошо кормят. Что я и мои сверстники наблюдали в реальном времени.

Но это все в будущем, а сейчас проблемы надвигались со всех сторон, в самом географическом смысле. На западе после «махновизации» батек и атаманов наступило относительное затишье и даже своего рода перемирие с УНР и ЗУНР, но оно никого не обманывало. Поляки рано или поздно добьют ЗУНР, Петлюра лишится базы и заключит договор с поляками, поскольку больше у них вариантов не останется. Вот гайдамаки и сидят пока тихо, изредка пробуя на прочность противостоящие силы.

В Крыму зализывает раны Слащов, но сколько это продлится, неизвестно. После казни Никифоровой поток информации оттуда обмелел, так называемая «Крымская повстанческая армия» (ну да, несколько сотен человек — это уже армия, как же иначе) сведениями делиться не торопилась, хотя командовал ей анархист и братишка Щуся и Полонского некто Мокроусов.

От Корнилова тоже в любой момент можно ждать пакости — приучил нас, что фронт стабилен, дал расслабиться и врежет в самый неожиданный момент. А главная сила для купирования прорывов, кавдивизия Миронова, сейчас на Правобережье. Если бы нам еще Думенко…

Ну и большевики. Как пелось, «Поедешь на север, поедешь на юг — везде тебя встретит товарищ и друг», а таких друзей, как известно, в музее давно дожидаются.

Состав замедлил ход и встал, я сунулся к окну, чтобы увидеть небольшое станционное здание с надписью «Самойловка».

— Что случилось?

— Сейчас разберемся, — выпрыгнул на перрон Вдовиченко.

Вскоре он вернулся с командиром Змиевского полка, Бондаренко, который поведал изумительную историю — их выгнали (!!!) из Лозовой латыши. Пришли под красным знаменем, вошли в поселок, а когда их спросили, какого, собственно, хрена — заявили «вы же не буудете с нами драца?» От такой простоты и наглости змиевцы оторопели, а латыши тем временем заняли все присутствия, станцию и телеграф (прямо по Ленину), а потом начали выталкивать наших, которые ничего лучше не придумали, как погрузиться в два эшелона и отступить в Самойловку.

Под конец Вдовиченко едва не скомандовал врезать по Лозовой из орудий бронепоезда, но поглядел на Артема и понял, что погорячился:

— Сколько их?

— Человек триста, — доложил Бондаренко.

— А у тебя?

— Тысяча… — опустил голову комполка.

Мать твою!

— Был же приказ, ни в коем случае не сдавать Лозовую!

Это ведь не «спорная» Харьковская губерния, это Екатеринославская, то есть стопроцентно наша! Командир, прости господи, стоит, землю сапогом ковыряет.

— Значит, так, — влез я. — Берете дубины, оглобли, колья из плетней и выносите латышей на кулаках!

Бондаренко вытаращился:

— Вдруг они стрелять будут?

— Кто в своих стреляет — предатель, бейте такого насмерть.

— А подкрепление им пришлют?

— Твою мать, ты командир полка, думай! — взревел Вдовиченко.

— Ага, понял. Понял, мы их зараз, ага…

Почти сразу на север ушел кавэскадрон с парой тачанок, за ним потащилась легкая батарея. И еще раз твою мать — как, ну как с такими силами можно было отдать станцию? Или Бондаренко действует как в анекдоте — «твердого приказа не было, барин»?

Вскоре эшелоны змиевцев двинулись в обратный путь, а за ними тихонечко последовали мой поезд и оба бепо Щуся. В Лозовую мы въехали без проблем, я с удовольствием заметил, что здание и хозяйство станции находятся в гораздо более приличном состоянии, чем год назад, когда мы тут первый раз встречались с Антоновым-Овсеенко.

Сцена на пристанционной площади носила эпический характер и прямо-таки просилась на батальное полотно: туда сгоняли крепко помятых латышей, у которых предварительно отобрали оружие. Завидев Щуся, Артема и меня, к нам рванулся невысокий белесый латыш в кожанке, несомненно определив в нас начальство:

— Это произвоол! Я требую вернуть нам оруужие!

— Вы что, собираетесь с нами воевать?

Он прекратил прилаживать на место полуоторванный рукав и вдруг, совсем вразрез с анекдотами о флегматичном характере прибалтов, затараторил на латышском. Из всей его речи я понимал только РВС, ЦК, «большевиик», «трибунал» и несколько раз упомянутую ЧеКа.

— ЧеКой грозишь? Вот товарищ Сергеев, член ЦК РКП (б), можешь ему пожаловаться.

Артем сделал вид, что его тут нет. Латыш бурно сопел, утирал кровь из разбитой губы и все никак не успокаивался.

За спиной загрохотали удары в дверь телеграфной и крики «Открывай! Открывай, а то выломаем!»

— Что там? — остановил я кстати подвернувшегося Бондаренко.

— Да вот забрался один приятель и не выходит!

Дверь под ударами сапог наконец треснула, потом еще, множество рук вцепились в обломки досок. Но тут изнутри бахнул выстрел, один из ломавших с воплем упал, забулькал горлом, дернулся и затих. Змиевцы взревели и вломились внутрь, не обращая внимания на еще два выстрела и двух раненых и через мгновение выкинули наружу переломанного латыша, распластавшегося на холодном булыжнике, а следом еще одного, надвав ему по шее.

— Ваш? — я показал белесому на труп.

— На-аш…

— Почему не открывал?

— Он недавно приехаал, плохо знает… знал руски.

Понятное дело, кто-то пристроил родственничка «поработать латышом». Это ведь не в очень независимой Латвии началось после развала СССР, это самолично зампред ВЧК товарищ Петерс такую политику вел, да так лихо, что Дзержинский офигевал и пытался притормозить процесс насыщения органов латышами.

— А второй тогда почему? Тоже не знает?

Ответа я не получил. Вызвал телеграфиста из нашего поезда, поручил проверить, что в станционной телеграфной.

— Он с Герсевановской связывался и дальше, с Харьковом.

То есть надо считать, что вызывал подмогу, и готовиться к встрече…

Разрыв снаряда заставил всех нас подпрыгнуть — кто, откуда? Корниловцам сюда не добраться… Но после второго взрыва к нам подбежал боец из команды тяжелого бепо:

— Красный бронепоезд бьет! Товарищ Щусь просит к нему, у него безопасней!

Третий взрыв заставил нас бросить партийные и беспартийные разногласия, Трофим Вдовиченко побежал к змиевцам, а мы помчались к «Анархии».

И очень вовремя — наши союзники пристрелялись и начали гвоздить по станции из трех или четырех стволов. Мой поезд на всех парах уходил на Самойловку, «Анархия» и «Черноморец», окутавшись дымом и паром, маневрировали по обширному путевому хозяйству узловой станции и хитросплетению веток вокруг, высаживая бойцов для перевода стрелок. На одной из них в поручни открытой бронедвери прямо на ходу вцепился юркий матросик, ловко закинувший себя внутрь.