Обстановка в здании ремесленного училища нервозная, как и во всем городе. За последнее время в тихую гавань, где не режут буржуев, не стреляют офицеров и не сажают в тюрьмы анархистов, понаехало немало народу, сразу вызвав жилищный кризис. Но с этим еще можно бороться, а вот что делать со слухами?

Григорьев разбил Красную армию и наступает на Москву! Батька Махно заключил союз с Корниловым против коммунистов! Союзники обещали помощь Григорьеву! У Корнилова сто, нет, двести танков! За красными идут тысячи голодных мешочников!

Слухи в большинстве своем дурацкие, но обстановку вздергивали заметно. И главное, никакой контрразведки не хватит, чтобы это безобразие прекратить. Даже великий и ужасный КГБ не справлялся, и это в относительно благополучное время, без войн и голода, при обширном финансировании. Вот и обсуждали вполголоса слухи, удивляясь и возмущаясь.

Понятно, чего так возбудился товарищ Каменев — докатились слухи о нашем союзе с Григорьевым, или Корниловым, или папой римским. Оттого и телеграмма такая, то ли просьбы о помощи, то ли угрозы.

— Товарищи! — перекрикивал гул Артем. — Необходимо плечом к плечу с пролетариатом и беднейшим крестьянством России выступить против контрреволюции!

— А мы что делаем? — Вдовиченко уперся в него сумрачным взглядом.

Коммунисты, хоть и в меньшинстве, тянули одеяло в понятно какую сторону — партийная дисциплина. Остальные высказались в духе, что большевики сволочи (особенно в части ЧеКа), но все-таки революционеры. А Григорьев — сволочь и не революционер, а шовинист. Корнилов же сволочь по определению, а еще прислужник капитала и вообще гад, в этом случае единодушие с коммунистами полное.

На волне консенсуса составили письмо Каменеву:

Мы должны сказать, что причины, создавшие движение Григорьева, заключаются не в самом Григорьеве — всякое сопротивление, протест и даже самостоятельное начинание душились чрезвычайными комиссиями, что создало в массах озлобление, протест и враждебное настроение к существующему порядку. Этим воспользовался Григорьев в своей авантюре. Требуем к ответу коммунистическую партию за Григорьевское движение.

Однако, честь и достоинство революционеров заставляют нас оставаться верными революции и народу, и распри Григорьева с большевиками из-за власти не могут заставить нас оставить фронт.

Артем аж выдохнул — то ли опасался, что мы действительно перекинемся, но, скорее всего, ожидал от нас выходки в духе надписей на тачанках (ну, которые «не догонишь — не возьмешь»).

Порешили собрать в городах, весях и частях Повстанческой армии митинги для объяснения текущего момента. А чуть попозже — съезд Советов. И направить делегацию в Харьков, объяснить нашу позицию не телеграммами, а лично. Заодно поскандалить на тему отжатого.

— Предлагаю объединиться с Красной армией, — гнул свое Артем.

— Товарищ Сергеев, так у нас и без того взаимодействие между штабами налажено.

— Вы, товарищ Махно, все время у меня патроны спрашивали, так если будете частью Красной армии, то встанете на полное довольствие!

Я чуть не заржал:

— Да уж, нам предлагали! Мы целый фронт держим, а предлагали стать «Заднепровской дивизией» в составе армии Скачко.

— Ну так и хорошо! Какая разница, как называться…

— А такая, что у нас четыре корпуса, а снабжения дадут на дивизию, и воюй, как хочешь, — перевел дискуссию из идейной в материальную Филипп Крат.

И это при том, что нынче «дивизиями» назывались в лучшем случае бригады. Ведь смех же, когда в реале армия Махно вошла в качестве бригады в дивизию Дыбенко, то она была раза в два больше, чем вся остальная дивизия. А снабжения получила хрен да ни хрена.

От вступления в Красную армию отказались без малого единогласно, даже коммунист Петр Хвыля поднял руку против. А вот когда обсуждали, что делать дальше, чуть не передрались.

Бить Григорьева или нет? Если бить, то насколько надежны части Екатеринославского корпуса? Там же состав практически идентичен, как бы не перемахнули к атаману…

Голик, что характерно, помалкивал.

Постановили развернуть агитацию в григорьевских частях и по возможности перетягивать их на нашу сторону. Под конец Марченко и Каретник доложили о ситуации в Донбассе — там у нас, оказывается, позиционный фронт в полный рост. Части расквартировали по хуторам и поселкам, в передовых окопах только охранение (и правильно, нефиг мерзнуть). В случае атаки белых на помощь прибывали бронепоезда Щуся и выступали отдохнувшие на теплых квартирах силы, максимум, чего удавалось достичь корниловцам — заставить отойти на вторую линию окопов, вокруг тех самых хуторов и поселков. Но главная беда до сих пор — тиф, может, оттого Деникин сильно не давил, у него с эпидемией тоже не лучше. А наши части в тепле и с мобилизованными врачами понемногу возвращались в полностью боеспособное и боеготовое состояние.

Расходились с заседания взъерошенные — сегодня худо-бедно с коммунистами поладили, а вот что дальше будет? Придется с ними ссорится до битья горшков, к бабке не ходи, не все там, как Артем или Каменев, многие кроме вбитой в голову идеи ничего в ней больше не имеют.

Добрался до комнатушки, предвкушая, что вот сейчас Таня закончит перепечатывать протокол заседания и придет, и обнимет, и ляжет рядом…

В дверь аккуратно постучали, скорее даже поскреблись.

Вошел Голик, пришлось показать ему рукой на табуретку, а самому устроиться на кровати.

— Тут такое дело… — он вытащил из-за пазухи сложенные листки и передал мне.

Я быстро проглядел записи:

— А что же ты раньше, на заседании молчал?

— Да не знал я всего! Вот это, — Голик ткнул в один из листов, — только пять минут назад получил. И как бы повернулось, неизвестно.

— То есть человек или люди от него к Корнилову прошли незамеченными, а вот обратных посланцев прихватили?

— Так, — повинился Лева. — Туда-то обычные солдаты или крестьяне шли, всех не проверишь, а обратно три офицера, их за версту видно.

Ну да — вспомнил, как Лютый вычислял по чистым ногтям и хорошим папиросам. Как ни маскируйся, а выправка и повадки лезут наружу. Нет бы поручить таким же крестьянам и солдатам, да где их взять Корнилову, чтоб надежные до самой смерти?

Фраера, то есть Григорьева, погубила, как водится, жадность: не нашлось у него специалистов, чтобы освоить трофейные танки, а расставаться с ними сверх всяких сил. Значит, надо искать вокруг — поляки хаму и быдлу не дадут, с большевиками только что рассорился, у нас самих нехватка, с Петлюрой Григорьеву одну экологическую нишу не поделить. Союзники? Ну да, сперва отбить у них танки, а потом запросить танкистов, смешно. Кто остается? Корнилов.

Так и так, дорогой генерал, такую личную неприязнь испытываю к большевикам, что готов вам помочь всего лишь за десяток специалистов, способных управляться с танками. А там вместе на Москву — вот что-то в таком роде.

У Корнилова же дела так себе, Донскую область он с грехом пополам удерживал, а дальше — никак. Казаки потихоньку роптали: кому охота шестой год воевать? Северный Кавказ пока кормил, но тоже не шибко охотно — зерно ведь и оттуда гребли, союзникам в оплату. А еще красные и зеленые партизаны, которых с каждым днем все больше, и Грузия, которая не в восторге от белогвардейцев.

И тут такой подарок — Григорьев! Это же можно всю Украину подмять, батьку Махно расплющить, Красную армию вениками погнать! За такое не только десять спецов отдать можно, но и царскую дочь в придачу.

Скрипнула дверь, зашла Татьяна, но как на стенку налетела — Голик!

— Ой, я пока статью перепишу, в секретариате!

Сложил бумаги обратно, отдал Леве:

— Офицеры эти у тебя? Живы?

— Живы, и не только эти, — скривил рот Голик. — Корнилов и к тебе посланцев отправил. Дескать, не ждите, когда к вам ЧеКа придет, давайте вместе красных бить.

— Лихо. Что обещает хоть?

— Звание генерал-лейтенанта и снабжение от союзников.

— А союзники в курсе? — нервно хохотнул я. — Ладно, давай думать, что с Григорьевым делать. Переманивать людей долго, а надо быстро решать.