— Ну, положим, мы тебе верим, — положил руку на револьвер Зеленый. — С чем пришел?

— Гостя положено накормить, напоить, а расспрашивать потом, — безмятежно улыбнулся Розга.

— Напоимо и нагодуемо, — со скрытой угрозой пообещал четвертый. — Говоры давай.

— Ну хоть понырдать есть? Ваши все отобрали. Че уставились? Не знаете, что такое «нырдать»? Курево есть?

Зеленый фыркнул и, как раньше ножик, запустил по столу пачку папирос. Розга вытащил одну, размял, прикурил у того, кто разрезал веревки, сладко затянулся и выпустил дым в потолок:

— Батько хочет установить связь для совместных действий против большевиков.

Хозяева переглянулись, Зеленый прищурился:

— Чего вдруг? Он же с большевиками лучший друг.

— Хрена там, коммуняки жлобы еще те. ЧеКа у вас водится?

— Водится, — сквозь зубы ответил Зеленый, а три других выругались.

После ликвидации Свердлова и Лациса расстрелы в Киеве не прекращались ни на день. Сперва хватали «буржуев», потом «поляков», за ними «юристов» и так далее, попасть мог каждый — разбирательство проводили короткое и формальное.

— И продотряды есть? — вкрадчиво продолжил Розга.

На этот раз ругались все — хлеб требовался Красной армии, заводам и городам, зерно выгребали без жалости, чуть ли не хуже, чем немцы.

— Вот и мы ни ЧеКу, ни продотряды не любим. А большевики, вопреки договору, заняли Харьков и разоружили там наши отряды.

— И шо?

— А ни шо. Батька считает, что долго такое не вытерпеть, а раз так, надо думать, как сообща действовать.

Долговязый встал и вышел в другую комнату. Там загремели посудой, донесся женский говорок. Розга, пока Зеленый и соратники переваривали новости, осмотрелся в хате. Рушники на стенах и вокруг икон, побелка расписана цветами, на полу солома, под матицами пучки сушеных трав, оттуда же свисали вязанки чеснока и лука.

Долговязый вернулся и тут же по слову Зеленого вышел на улицу, распорядиться о караулах.

— Двигайся ближе, — пригласил Зеленый. — Сейчас снидать будем.

— Пошамать это хорошо, — обрадовался Розга.

Пока все пересаживались да ждали еды, Паша играл перочинным ножом в «пять пальцев», все убыстряя и убыстряя движение. Вернувшийся долговязый только хмыкнул:

— Ишь ты, ловко.

— Как говорит Батько, достигается упражнением.

— Пока упражняешься, пальцы поотрезаешь! — хохотнул Зеленый.

— Ну, пока целы.

Из кухни доносились запахи, от которых рот наполнялся слюной, из комода на стол перекочевали стаканчики, миски и ложки, а также бутыль вполне прозрачной горилки.

Наконец, хозяйка вынесла большой чугунок и утвердила его посредине.

— Ижте, хлопци, — улыбнулась она, собрав морщинки в уголках глаз.

— А что это? — засомневался при виде жидкого варева Розга

— Кулиш з цыбулею та салом.

— Я смотрю, ты не слишком голодный, — поддел Зеленый.

Розга молча взял ложку и принялся наворачивать.

На ночь его устроили в чулане, приставив часовых, утром хозяйка накормила голубцами с пшенной кашей, сетуя, что не успела наготовить «варенычкив зи шкваркамы», а потом Розгу представили под светлы очи Зеленого:

— Не убедил ты нас, парень.

— Мое дело не убеждать, а письмо передать. Мне не верите — так пошлите своего человека в Екатеринослав.

— Ну предположим. Так-то мы тоже за Советы без коммунистов, но какой смысл объединяться?

— Иначе поодиночке передушат. А гуртом и батька легше быты.

Четвертый крякнул:

— Дывысь, на нашому вывчывся!

Но Розга продолжил:

— Коли вы одни, вас объявят мятежниками и будут долбить всеми силами. А коли вы дивизия Повстанческой армии, то совсем другое дело.

— Так уж и другое…

— Начдив Миронов к Батьке целую кавдивизию увел, так большевики даже выдачи не требовали.

Днепровцы переглянулись — про эту историю знали. Наконец, Зеленый решил:

— Ладно, хлопче, забирай свои вещи и ступай дальше. Мы тебе проводника дадим, а сами померекаем.

Розга затянул новый ремень, рассовал по карманам курево, застегнул кожушок и поднял сидор с едой на дорогу:

— Счастливо оставаться, хоязева! Увидимся в Екатеринославе!

Март 1918, Сквира под Белой Церковью

В Сквиру Розга добрался через двое суток. Молчаливый возчик высадил его на окраине Конного рынка — вопреки названию, на нем больше торговали барахлом, лишь в одном углу сиротливо стояли две подводы и пяток лошадей.

— Такый рынок був! — внезапно буркнул возчик. — Суцильно возы та кони, сотнямы! Бисовы комунякы! Н-но!

Он сплюнул, хлестнул коника и уехал, громыхая колесами.

Розга обошел рынок, пару раз приценивался, но при этом бдительно следил за карманами и наличием патрулей. Изловив шнырявшего мальчишку, показал ему пучок разнообразных купюр:

— Будут твои, если отведешь к штабу бригады.

По небольшому городу неспешно шли обыватели, в ворота здания с вывеской «Упродком» загоняли груженые мешками возы под надзором часовых, разок промчался во весь опор посыльный, распугивая кошек и всполошив собак.

— Нам туды, — показал мальчишка, — але краще омынуты.

— А что так?

— Щоб повз ЧеКи не ходыты.

Штаб бригады выглядел стандартно: красный флаг над входом, часовой с примкнутым штыком, суета мелких начальников, треск пишущей машинки за окнами. Розга вальяжно подошел к часовому с красной лентой на папахе:

— Здорово, дядько!

— Слухаю, — не слишком приветливо отозвался тот.

— Как мне комбрига сыскать?

— А де я його тоби визьму? Нема його зараз. Треба чого, скажы мени. Я йому передам.

— Слушай, дядько, меня внимательно! Ты мне комбрига где хочешь сыщи, слышь! Скажи, мол, человек из Золотоноши пришёл, весточку притаранил…

На зов часового из штаба вышел носатый тип в кожанке, оглядел Розгу, скорчил недовольную гримасу и велел ждать. Время текло, папиросы Зеленого уже подходили к концу, а комбрига все не было. Когда Пашка совсем замерз и проголодался, вокруг штаба началась суета, и он, воспользовавшись моментом, нырнул внутрь с деловым видом, прикрывшись группой командиров и сразу забежав на второй этаж.

— Вы к кому, товарищ? — остановил его серьезный круглолицый парень лет двадцати.

— Слышь, плашкет, сыщи мне комбрига, весточка у меня из Золотоноши.

— Я комбриг.

— Брось трепаться!

— Я комбриг Особой Приднепровской бригады Шарый-Богунский, — твердо повторил парень. — Говорите, или я вызову часовых.

— Вам ге-о-де-зист нужен? — с сомнением выговорил Розга.

— Был нужен, да уже взяли… — удивился Шарый.

— А может, и я на что сгожусь?

— Может, и сгодишься. Гайда за мной!

Из соседней двери выскочил парень чуть постарше, неуловимо похожий на Лютого, попытался вклиниться между Шарым и Розгой, но комбриг отстранил его:

— Мирон, сообрази поесть нам с товарищем.

— Борщ е, тилькы вин майже охолонув.

— Неси.

Первым делом Розга выудил свои верительные грамоты и сообщения. Пока Мирон стерег дверь, Паша и Шарый тихонько разговаривали за чугунком еще теплого борща, заедая его слегка черствым хлебом.

Если Зеленому хватило месяца большевицкой власти, чтобы в голове появились сомнения, правильно ли он перешел на их сторону, то члену РКП (б) Шарому потребовался год. ЧеКа и продразверстка, на которую бригада нагляделась еще на Полтавщине, вызвали брожения, а попытки переформировать части и соединения повстанцев по штатам РККА поставила их на грань восстания. Вместо обещанных снаряжения и формы полки «Украинской советской армии» получили присланных из Великороссии комиссаров и новых командиров на место любимых бойцами.

— В бригаде пять тысяч человек и бронепоезд, мы с Батькой заодно, только дайте знать, — заключил Шарый провожая Розгу после разговора.

За месяц Паша Малаханов и другие посланцы Голика объехали два десятка атаманов, батьков и командиров. Братья Чучупаки из Холодного Яра сразу сказали «мы проты комуны та Советськой влады, за самостийнисть», военком Котовский твердо держался за большевиков, только атаман Григорьев не снизошел до прямого разговора — прислал адъютанта забрать письмо.