— Эх, господа, какое было время! Петербург, белые ночи, я тогда познакомился с одной весьма симпатичной гимназисткой, — Боба подмигнул Оленьке. — Опера, рестораны, где это все?

— Ничего, — разлил самогон Коноплев, — мы еще отстоим молебны в московских соборах, а там и до Питера дотянемся.

— Это если у нас пороху хватит, — заметил Сабуров, — в прямом и переносном смысле.

— Союзники поставят!

— Да сволочи они, поставляют гнилье и старье, а что годно, паскуды-интенданты разворуют! — неожиданно для себя самого ляпнул Дубровин.

За все время боев его рота, несмотря на громогласные обещания «широкой помощи» французским и английским агентами при штабе Корнилова, получила всего десять комплектов обмундирования. Хотя начальство хвасталось, что получено двести пятьдесят тысяч, чего хватило бы на всю армию.

— Не все сразу, Миша, — пододвинул ему стакан Коноплев. — Разгрузить, оприходовать, довезти, распределить тоже времени требует.

— Ну не полгода же?

— Тут ты прав, интендантов вешать еще граф Суворов призывал.

Боевые офицеры слились в дружной ненависти к племени снабженцев и тыловиков, запив ее мутным самогоном.

Небогатой еды хватало: хлеб, постное масло, картошка, соленая рыба. Ничего особенного, для фронтового ужина даже неплохо, тем более, что Боба пожертвовал на стол две банки мясных консервов.

Сабуров дурачился, предлагая папиросы Вареньке, она отталкивала его руку с портсигаром и заливисто смеялась, а Дубровин вдруг понял, как она похожа на Софью де Боде, погибшую под Екатеринодаром. Потом на ум пришло убийства старика-стражника, Дубровин невольно примерил сцену на Вареньку, передернулся и остальной вечер помалкивал.

Барышни мило пели дуэтом под аккомпанемент Докутовича, остальные в меру сил подпевали. Дубровин исправно осушал стакан за стаканом, к полуночи довольно крепко набрался и не запомнил, как Варвару устроили в отдельной комнатке, а Бобе с Оленькой отдали директорский кабинет с отличной печкой.

Утреннее похмелье сразило не только его, но и всех остальных, за исключением крепко спавших медсестер, но строевой конь Докутович сумел встать и начал готовиться к отъезду. Глядя на него, встали остальные и сошлись над столом поправить здоровье.

— Кого мы сегодня провожаем? — Коноплев начал хмуро, но постепенно все больше и больше воодушевлялся. — Мы сегодня провожаем Бобу Докутовича! Ротмистра бесстрашного Лейб-гвардии Уланского Его Величества полка! Куда? На фронт! Пусть враг узнает силу удара шашки Докутовича!

Все тихонько выдохнули «Ура!» и допили остатки. Боба затянул портупею поверх шинели, откозырял и растаял в тумане войны. Ему на смену притопали аж две сотни пополнения — сотня мобилизованных, полсотни бывших красных и полсотни юнкеров. За них между ротными чуть не случилась драка — добровольцы! обученные!

Двадцать из них, к неудовольствию Коноплева, достались Дубровинской роте, как понесшей наибольшие потери. Весь день капитан распределял их по взводам, в пулеметные расчеты и на свободные должности унтеров, а юнкера, незнамо где разжившиеся куском светло-синего сукна, нашивали алексеевские погоны.

Следующий день принес серьезные подтверждения невнятным заявлениям о наступлении. Для начала роте приказали прочесать станцию и поселок Петровеньки и встать в оцепление вокруг, после чего прибыл эшелон с пятью французскими танками «Рено». Боевой дух у юнкеров немедленно подскочил на небывалую высоту, остальные тоже перестали сетовать на неприлично короткий отдых.

Чуть позже пришел второй поезд, со снарядами, за ним через поселок потянулись запряжки артдивизиона, следом от интендантов (они словно услышав вчерашние проклятия в свой адрес) роте перепало три десятка новых шинелей и ботинок. Дубровин лично передал такое богатство нижним чинам в самой худой обувке и одежке, к зависти остальных.

Наконец, заходившее за терриконы зимнее солнце осветило группу верховых, над которой бился желто-черный георгиевский значок.

— Господа, командующий! — ахнул Сабуров.

Дубровин вгляделся — к ним, поднимая снежную взвесь, скакал лично генерал Деникин в сопровождении штаба и конвоя. Начдив Третьяков немедля собрал командиров полков и батальонов на совещание, а обер-офицерам оставалось только гадать, чего они там напридумывают.

Однако, наступление организовали на отлично — штаб корпуса разработал подробные указания, всех офицеров вместе с артиллеристами по очереди гоняли в передовые окопы на рекогносцировки, пока на станциях разгружали танки и везли к войскам огнеприпасы.

На рассвете все взревело и загрохотало, броневые монстры поползли с левого фланга к Екатериновке, загрохотали батареи Думбадзе, жахнули морские орудия тяжелого бронепоезда…

Бой разгорался, с правого фланга донеслось далекое гиканье конницы, офицеры поднимали цепи в первую атаку. Первую потому, что махновцы держались упорно и долго, они сумели остановить побежавший при виде танков фланг, их бронепоезд нащупывал и пытался накрыть морские орудия своими шестидюймовками, но безуспешно.

Полк откатился, но уже через полчаса батальонный снова поднял в атаку, алексеевцы побежали мимо невысокого террикона, стреляя на ходу и падая на бегу. Когда сбоку ударили два «максима», пришлось залечь и отползать обратно, прикрываясь телами убитых. Один танк из пяти поломался по дороге, другой вышел из строя у самых окопов, третий прорвался, но его подорвали динамитом и сожгли.

Наконец, Думбадзе пристрелялся, цепочка взрывов накрыла вражеские окопы, выбросив из них тряпичными куклами несколько человек. Злые «максимы» заткнулись, алексеевцы поднялись в третью атаку.

Не помогла и колючая проволока, рота сбила заслоны у околицы и ворвалась в Алчевское.

Начался вязкий, нервный, выматывающий душу уличный бой. В чистом поле, даже если в штыки на пулеметы, все просто — вперед, ура! А тут могут выстрелить из каждого окна, из-за каждого угла и забора, спереди, сзади, сбоку и сверху, с каланчи или колокольни.

Все роты батальона продвигалась быстрым шагом или бегом по трем улицам, ведшим вглубь поселка, в центре наступал Коноплев, левее — Дубровин. Махновцы цеплялись за каждый дом и сбивали темп.

— Курков!

— Я, господин капитан!

— Возьми трех юнкеров покрепче, жерди или доски, поставьте на них пулемет и несите вперед на руках!

— С-слушаюсь! — несколько растерялся Курков.

Но юнкера не подкачали, импровизированные носилки с «максимом» тащили быстро, дорогу расчищали успешно. За спиной горели две или три хаты, и Дубровин поморщился, представив, что там с жителями. Но штурм городка — дело такое, кто не спрятался — я не виноват!

Пулемет на третьем этаже коммерческого училища заставил роту залечь. Попытка атаковать разом закончилась плохо — махновский пулеметчик не дрогнул, а хлестнул длинной очередью поперек улицы и обратно, свалив сразу пятерых. Пришлось опять падать в месиво из снега и грязи, прятаться в канавы, под заборы, за углы и в любые щели.

Дубровин послал в обход через дворы половину взвода, но один из новеньких юнкеров ползком рванул вперед, оставив винтовку и сжимая в каждой руке по гранате.

— Назад! — заорал Дубровин. — Юнкер, назад!!!

Но тот прикинулся глухим, упал на землю и пробирался вперед, извиваясь змеей. Его шинель мгновенно из серой стала черно-коричневой, но только снизу.

— Рота, по пулемету залпом!!! Огонь!

Не слишком стройно бахнуло полсотни винтовок, им бодро ответил пулемет, а юнкер привстал на четвереньки и на карачках добежал до стены училища. Там, в мертвой зоне, он встал, залихватски подмигнул товарищам, отступил на шаг и одну за другой метнул обе гранаты.

Первая взорвалась на третьем этаже, вторая ударилась о карниз и упала обратно.

Пулемет замолк, рота метнулась вперед и вышибла засевших в училище. Дубровин добежал до стены, где лежал мертвый юнкер — осколком его же гранаты ему снесло полчерепа. Дотащивщие пулемет юнкера, увидев расплесканные по кирпичу серые мозги, зажмурились и отвернулись, а Курков сомлел.