— І що ты його вмовляв, Несторе? Взяты за шкирку, струсыты и побиг бы, як ошпареный! — посетовал Лютый, терпеливо ждавший, чтобы отвезти на позицию тяжелой батареи.

За городской чертой, на выгоне выстроились в ряд четыре шестидюймовые гаубицы с зелеными щитами. Вокруг них возилось человек сорок, чуть поодаль, перед палаткой стояли на треногах артиллерийская буссоль и дальномер. В палатке спиной к печке-буржуйке над растянутой по планшету картой сидел «Мышлаевский», столик перед ним украшали бинокль и другие приборы, «шедшие в комплекте» с батареей. Прикуривая одну папиросу от другой, он елозил линейкой по карте, «шагал» по ней циркулем и сверялся с данными на листке. Если данные совпадали, он быстро писал вычисления на другом, изредка заглядывая в книжечку с таблицами. От палатки к расчетам и обратно метался с приказаниями Паня Белочуб.

Пойманный мной за рукав, он на молчаливый вопрос горячо зашептал:

— Все путем, Нестор! Настоящий артиллерист, сразу видно, не в штабе сидел! Мне бы так работать!

На меня офицер обратил внимание только после того, как закончил расчеты.

— А, господин командующий! — ухмыльнулся «Мышлаевский». — Проверить решили? Прошу, прошу…

И он сунул мне свои выкладки.

Ах ты ж сучок хитровывернутый! Я призвал на помощь все спокойствие и просмотрел листки — расчеты велись по делениям угломера, в которых я ни уха, ни рыла, ну разве что помнил мнемоническую фразу «дуй в тысячу». Но мне требовалось поставить артиллериста на место, я небрежно вернул ему бумажки, напрягши остатки полученных в школе знаний:

— Вот в делениях не силен, мне бы синусы-косинусы, по таблицам или разложением в ряд Тейлора…

Длинная рожа офицера вытянулась еще больше, но он справился с удивлением:

— Гимназию заканчивали? Или, паче чаяния, университетский курс?

Очень подмывало брякнуть, что Императорское Высшее Техническое училище, но он же меня мгновенно на провалах в теории поймает:

— Да так, понемножку, самоучкой. Простите, так и не знаю вас по имени-отчеству?

— Капитан Скабичевский Павел Павлович, герба Роля.

— Ого! И все-таки, Пал Палыч, покажите, как вычисляете.

Он взял чистый листок и быстро-быстро накидал на нем формулы и цифирные столбцы.

— Как это вы ловко выводите!

— Достигается упражнением, — не без гордости приподнял бровь капитан.

— Что скажете насчет наших прикидок и позиции?

— Насчет прикидок… ваш прапорщик Белочуб, знаете ли, весьма толковый артиллерист, его бы подучить годик-другой… хотя о чем это я. Позиция как позиция, бывало и хуже. Если немцы развернутся, как предполагается, накроем если не третьим, то пятым залпом.

— А точно добьете?

— Мы-то с запасом дотянемся, всё-таки шесть дюймов. Им же ответить нечем, у них одни трёхдюймовки остались, тяжелой артиллерии нет, всю на Западный фронт услали. Здесь-то их гаубицам перестреливаться не с кем.

— Вот и хорошо, главное, чтобы они мост не попортили.

— Не извольте беспокоится, господин командующий! — ернически вытянулся Скабичевский.

— Просьбы есть?

— Папирос побольше.

Тачанка привезла нас с Лютым с позиции в штаб, где меня встретил злобный взгляд Крата. Я уж думал, что у нас случилась беда со снабжением, но никак не мог понять, почему Филипп злобится на меня — до того момента, как он вывалил свои претензии. Он, оказывается, думал, что я ездил не на батарею, а в новую тюрьму, арестантов освобождать! И потребовал от меня объяснений, почему до сих пор не выпущены все узники и не разогнана стража. Мы же анархисты, мы должны разрушать все символы государства, особенно связанные с насилием над личностью.

Мои аргументы, что все политические на свободе с первого же нашего дня в городе, эффекта не возымели. Крат требовал освободить вообще всех, включая уголовных, а я в очередной раз думал, как объяснить неглупому, честному и принципиальному Филиппу, что прямое, в лоб, осуществление анархических догм никак делу свободы не послужит. Наоборот, бредовая идея о «естественных противниках государства» или же «социально близких» приведет только к лишним издержкам.

В реале Махно после взятия города освободил всех, уголовники почуяли, что власти нет и немедленно занялись грабежами, в которых обвинили, разумеется, анархистов. У них, конечно, у самих рыльце в пушку было, но даже по воспоминаниям сторонников белых, крестьянская армия грабила куда меньше прочих. Но все равно, любви обывателей это не прибавило — когда махновцы отступали, по ним постреливали и обычные жители.

Все это я пытался втолковать Крату, но наталкивался на железобетонное убеждение, что уголовники суть стихийные анархисты, поскольку выступают против государства. Пришлось распроститься с надеждой выспаться и устроить для желающих лекцию о происхождении семьи, частной собственности и государства.

Уголовники против государства не потому, что они анархисты, а потому, что хотят занять его место — во всякой банде есть власть, есть иерархия. Как вообще появилось государство? Появился избыток продукта, появилась необходимость его защищать, за счет избытка стало возможно содержать вооруженных людей, которые мгновенно увидели, что сила на их стороне и назначили себя главными. Воины почти не отличались от разбойников — с условно своих стригли шерсть, условно чужих безжалостно грабили, робингудовщина в некоторой степени. А потом нашелся самый сильный или самый умный и объявил свою шайку единственно легитимной, а всех остальных — разбойниками. Кто посообразительней, пошли к нему на службу, кто затупил — тех вырезали или загнали за можай. И все, на отдельно взятой территории некая шайка присвоила себе право распоряжаться людским имуществом и жизнями. Конечно, у государства и организация получше, и задач побольше, оно даже демонстрирует заботу о подданных (Робин Гуда помним?), но в своей основе оно все та же шайка. Систематизированное насилие, отдай добровольно или отниму втрое больше.

Спорили мы не знаю сколько времени, и не спать бы мне вообще ни минуточки, но очень кстати приперся Розга, его-то я и вытащил перед товарищами:

— А скажи, Паша, вот сидел ты в тюрьме…

Малаханов передернулся.

— … потом тебя выпустили, город богатый, полиции нет, что бы ты делал, только честно?

— Как что? Нарубил бабок, хоть стопором, хоть шнифом, хоть скачком! А потом смылся и прогулеванил все, ищи-свищи!

— Вот так, Филипп. А там таких десятки, кто будет с их делами разбираться?

— У нас патрули есть, — буркнул Крат.

— Ага, хлопцы наши, сельские. А как в селе с ворами поступают?

— Смертным боем бьют! — загомонили товарищи.

— А в городе у патрулей винтовки. И твоих освобожденных начнут стрелять.

Филипп, бормоча про властнические повадки, встал и вышел. Убедить я его не убедил, но хоть печальные последствия дал представить.

Сна ухватил я минут двести, не больше — растолкали самым бесцеремонным образом:

— Немцы!

— Где? В городе?

— Нет, в Нижнеднепровской!

Не просыпаясь, сунул ноги в сапоги по-тревожному — поверх накинутых на голенища портянок, не наматывая. Побежал в штаб, хорошо, что совсем недалеко, на другой этаж ремесленного училища, а то ведь и ноги сбить можно.

Штаб работал и принимал донесения, Вдовиченко еще не добежал, а Белаш уже на месте, он-то меня и успокоил:

— Пока только один эшелон пришел, выгружаются.

Выдохнул, перемотал как следует портянки и вообще привел себя в порядок, а то командовать с неумытой рожей можно, но авторитету не способствует. Тем временем наши части выдвигались на позиции, тяжелая батарея доложила, что готова к стрельбе, появился и принял команду Вдовиченко:

— Нестор, твой офицерик не сбег?

— Белочуб не докладывал, проверим, — услал я на выгон конного, а сам вывалил на Вдовиченко мучавший меня вопрос:

— Как думаешь, они по льду атаковать не попробуют?

— Эт вряд ли, — расправил усы Трофим. — Немец к такому привычки не имеет, Днепр широк, а лед разбить снарядами легко. К тому же, сильных морозов еще не было, лед слабоват, вон, ниже Александрова река вообще не встала.