Пушок глухо мяукнул из кувшина – то ли согласился, то ли выругался – не разобрал.

Обмакнув пальцы в масло, я аккуратно засунул их в горловину, между глиной и шерстью на шее, и промазал её по кругу. Мурлык сперва дёрнулся, но почти сразу замер – видимо, ему стало интересно, что же будет дальше.

– Держите кувшин, – сказал я хозяину. – Крепко, за донышко, но не тяните. Ваша задача, чтобы сосуд не двигался из стороны в сторону.

– Понял, понял, – мужчина вцепился в кувшин обеими руками.

Я мягко, но крепко обхватил мурлыка за плечики.

– А теперь, дружок, слушай меня внимательно, – пробормотал я, глядя на его возмущённо подрагивающий хвост. – На раз расслабляешься, на два я тебя достаю, на три ругаешь меня всеми словами, какие знаешь. Договорились?

Хвост дёрнулся, а я, приняв этот жест за согласие, принялся медленно тянуть зверька на себя, с лёгким поворотом по часовой стрелке, будто выкручивая пробку. Смазанная шерсть плавно заскользила по глине, мурлык зашипел, рванулся вперёд, но я тут же чуть ослабил хватку, дал ему секунду передохнуть, и вновь потянул, но на этот раз посильнее.

Вытащить не получилось.

– Ещё разок, – сказал я себе.

Повернув голову зверька на пол‑оборота, нашёл угол, при котором уши сложились вдоль черепа, а не топорщились поперёк горлышка, и потянул, освободив Пушка.

Зверек вылез с коротким «мяу!», весь в молочных каплях и масле, с прижатыми ушами и ошалевшей полосатой мордой. Усы торчали в разные стороны, один глаз был чуть прищурен, другой распахнут во всю радужку. Пушок замер на столе, огляделся и возмущённо фыркнул в сторону кувшина.

«Предатель,» – читалось на морде.

Хозяин ахнул и засмеялся одновременно, получилось что‑то вроде «ох‑ха‑ох».

– Пушок! Балбес ты мой молочный!

Он подхватил мурлыка, прижал к груди, получил лапой по бороде, но, не обращая на это внимание, продолжил счастливо улыбаться.

Тем временем я быстро осмотрел шею Пушка. Шерсть примята, кожа в месте, где то и дело тёрлась о горловину, чуть покраснела, но ни ссадин, ни отёка. Пальпация не вызвала болезненной реакции, дыхание ровное.

– Всё в порядке, – сказал я, отступая от стола. – Шея цела, пару часов он на вас подуется, но это нормально – обида у зверей держится дольше боли. К вечеру забудет.

Мужчина часто закивал, от чего у него зашевелилась борода.

– Целитель… даже не знаю, как… Сколько с меня?

– Четыре медных.

Он поспешно полез свободной рукой в кошель на поясе, едва не уронив Пушка, и выложил монеты на край стола.

– И вот ещё что, – я подтолкнул к нему пустой кувшин. – Заберите, а то мало ли придется объяснять, откуда у меня в лавке посуда со следами преступления.

Мужчина хохотнул и подхватил кувшин под мышку.

– Спасибо вам, я‑то думал, что придётся посуду разбить, а вы вон как ловко… Я своим расскажу, – добавил он уже у двери. – У нас на улице ещё двое со зверьём мучаются – пришлю, если не против.

– Не против.

Он кивнул головой и вышел. Пушок на его плече бросил на меня обиженный взгляд.

Закрыв дверь, я задвинул засов, постоял секунду, глядя на четыре медяка на столе, и направился во двор.

Я стоял на пороге кухни, опершись плечом о косяк, и пытался осознать сюрреализм происходящего во дворе.

Люмин набрался сил и «воскрес» – сначала дернулось ухо, затем лапа, наконец, он приоткрыл глаз и, оценив обстановку, решил, что мирный договор с Брумишем аннулирован.

Бронебрус безмятежно дремал, ничего не подозревая. Зайцелоп поднялся, встряхнулся и вкрадчивой походкой принялся описывать вокруг него широкую восьмерку. Прижатые уши и сосредоточенный вид Люмина были настолько пафосными, что я не удержался и хихикнул.

– Люмин, – негромко позвал я. – Он же тебя может не заметить и просто раздавит.

Зайцелоп проигнорировал предупреждение. На первом круге Брумиш не шелохнулся, на втором лениво приоткрыл глаз, но когда на третьем заходе Люмин проскочил у его носа, бронебрус повернул морду в сторону наглеца.

Зайцелоп тут же плюхнулся на попу с видом, будто его несправедливо засудили на финале мирового первенства. Крох у колодца лишь прикрыл глаза, транслируя: «Я в этом цирке не участвую».

Я невольно улыбнулся, и в этот момент в лавку постучали. Подойдя к двери, спросил, кто там.

– От госпожи Миры, – ответил мужской голос.

Отодвинув засов, увидел на пороге знакомого мужчину.

– Минуту.

Я двинулся во двор, спустился в погреб, взял подготовленный мешочек с кормом и вернулся к двери.

Мужчина молча взял ношу, пересчитал шарики, и отсыпал мне на ладонь девять серебряных.

– До завтра, целитель.

– До завтра.

Он ушёл, а я запер дверь и направился во двор. Когда зашёл на кухню, мой желудок напомнил о себе таким выразительным урчанием, что Люмин даже повернул голову.

Не помешало бы заглянуть к Борку, поесть нормально и заодно предупредить насчёт Элиана.

Я надел куртку, закинул пустой ранец за плечо и выглянул во двор.

– Крох, оставляю их на тебя.

Зверь приоткрыл глаза, моргнул, и вновь закрыл их. Сойдёт за согласие. Люмин подскочил к порогу кухни, но я его затормозил. Зайцелоп обиженно фыркнул и демонстративно отвернулся к грядкам, мол, никуда я с тобой и не собирался, делать мне больше нечего.

Я закрыл лавку на ключ и пошёл в сторону «Свистящего кабана».

Солнце висело низко, цепляясь за края крыш, и длинные тени полосами ложились поперёк улицы. Мимо меня проковыляла женщина с двумя пустыми вёдрами – видимо, к колодцу. Рогатая кошка, сидевшая на крыше, проводила её внимательным взглядом и вернулась к охоте за птичкой.

У соседнего дома сидел плетельщик. Перед ним на низкой скамье возился с мотком грубой пеньки его ученик, мальчишка лет двенадцати. В руках сорванца волокна запутались, от чего результат его трудов больше походил на растрёпанное птичье гнездо.

– Ты мне эту срамоту в руки не суй, – беззлобно произнес мастер. – Ты посмотри, что сплёл? Это не канат, а… я и названия не подберу. Это позор ремесла! Если меня с этим увидят, я со стыда сквозь мостовую провалюсь, на Первый слой. И ты со мной.

Мальчишка сопел, склонив голову.

– И что ты молчишь? Объясни мне, как у тебя правая прядь через две нижние прошла, а левая – через одну? Ты косу когда‑нибудь плёл? У сестры не учился?

– У меня нет сестры, –буркнул ученик.

– Значит, у матери! У тётки! Потренировался бы хоть на соседском длинношёрстном звере, в конце концов!

Я прошёл мимо, услышав за спиной:

– Распускай давай и начинай сначала. И не смотри на меня так! Сам тебя в ученики взял, сам и выведу в люди, если надо, за шкирку.

Чуть дальше, на скамейке у стены, сидел старик‑латальщик. У него на коленях лежал раскроенный ранец, судя по следам когтей и бурым потёкам, с очень насыщенной историей. Старик орудовал иглой толщиной с гвоздь, а за ней тянулась тяжёлая дуга смолёной нити. Напротив ждал владелец ранца – добытчик с усталым лицом и таким видом, будто штопали его самого.

Вдруг на углу раздался грохот, и из‑за поворота выкатился мусорный воз, тяжёлая повозка, в которую впряжён толстошкур. На козлах восседал беззубый старик с лицом, похожим на мятый сапог.

– Целитель, – крикнул он мне, будто знал с детства.

– Добрый вечер, – на всякий случай поздоровался я.

Он широко улыбнулся беззубым ртом и покатил дальше. Я проводил воз взглядом, размышляя о том, что пора бы уже привыкнуть, что люди узнают меня куда чаще, чем я их.

«Свистящий кабан» встретил меня гулом, дымом и запахом тушёного мяса. После свежего вечернего воздуха в зале показалось душно, как в парилке, которую забыли проветрить.

Почти все столы оказались заняты. За одним добытчики кромсали мясо ножами на досках, за другим неспешно играли в кости, за третьим кто‑то спал, уронив лоб в сложенные руки. В очаге полыхал огонь, а на вертеле медленно вращалась туша, похожая на свиную.