— Жива твоя тварь, — лениво бросил тощий. — Полежит немного и встанет.

Коренастый, вдохновлённый всеобщим весельем, снова подошёл к ящику Кроха, заглянул внутрь, и его лицо расплылось в мерзкой ухмылке.

— А этот чего такой злой? Смотри, Эйден, сейчас научу твоего зверя хорошим манерам.

— Оставь его, — сказал я. — Он болеет и ничего вам не сделал.

Коренастый проигнорировал мои слова, открыл ящик и запустил в него руку. Крох зарычал, забился, но сил не хватило. Коренастый вытащил его за шкирку, держа на весу. Зверь извивался, щелкал зубами, пытаясь достать до его руки, но хватка была сильной.

— Смотри сюда, Эйден, — коренастый повернулся ко мне, демонстрируя Кроха. — И запомни этот момент, чтобы в следующий раз думал, прежде чем рот открывать.

Я видел, как его пальцы сжались на передней лапе Кроха, как зверь дернулся, пытаясь вырваться, как в его глазах мелькнул ужас. Головой я понимал, что ничего не смогу сделать против троих, и лучше отмолчаться, но никогда бы себе этого не простил.

— НЕТ! — рявкнул я, срываясь с места.

Забыв про боль, бросился вперед и врезался плечом в коренастого, пытаясь выбить Кроха из его рук, однако ничего не вышло. Коренастый лишь пошатнулся, но не выпустил зверя, а в следующий миг меня схватили сзади. Большой и тощий навалились вдвоем, прижали к полу.

— У тебя еще хватает наглости кидаться в драку⁈ — закричал большой, замахиваясь.

Первый удар пришёл под дых, отчего воздух вышибло напрочь, второй в лицо, в глазах потемнело. Третий — ногой по ребрам, боль вспыхнула адским огнем.

— Где деньги, сволочь⁈

— Показал характер? Получай!

— Думал, отсидишься за дверью?

Я уже почти не сопротивлялся, просто старался пережить этот кошмар, а в это время сапог большого обрушился мне на спину, и мир начал погружаться во тьму.

Ребята, спасибо за вашу поддержку! Нам очень приятно видеть положительные комментарии и ваш отклик в виде лайков. Спасибо вам большое!

Сознание вернулось волной огненной боли. Последний удар ребром сапога в бок не столько разбудил, сколько выдернул меня из чёрной пустоты. Воздух с хрипом ворвался в лёгкие, обжигая горло металлическим привкусом крови.

Я лежал на спине, уставившись в потолок. Казалось, что чувствовал боль каждой клеткой тела уже вечность, но тишина была обманчива. Её нарушало тяжёлое дыхание и глухие, методичные звуки разрушения.

С трудом, преодолевая спазмы в рёбрах и пульсацию в висках, я повернул голову. Картина, открывшаяся взгляду, была ужасна.

Лавка, которую с таким трудом приводил в порядок, была разгромлена. Полки у стен покосились, многие склянки валялись на полу, растёкшиеся лужицы разноцветных настоев и порошков смешивались друг с другом. Сено из клеток выдрано и разбросано повсюду, будто здесь бушевал ураган. Мой стол был сдвинут, табуретка опрокинута. В углу, прижавшись к стене, неподвижно лежал Люмин, его меховой бок слабо вздымался и опускался. Слава богу, он жив, просто оглушён.

Но центром этого маленького ада был угол у очага.

Коренастый детина с кривым носом стоял над ящиком Кроха, вернее, над тем, что от него осталось. Хлипкие доски были просто проломлены ударом сапога. В его руках до сих пор был Крох, что был одновременно жалок и величественен. Грязная шерсть стояла дыбом, спина напряглась. Глаза горели нечеловеческой, холодной ненавистью

— Смотри, алкаш, — прохрипел он, оборачиваясь ко мне. — Сейчас твоя тварь танцевать будет!

Кривоносый встряхнул зверя, который зарычал и забился в его руках. Крох царапался, кусался, вырывался, но силы были несоизмеримы.

— Держи его крепче! — бросил тощий с другого конца комнаты, не отрываясь от обыска моих запасов.

Коренастый прижал Кроха к полу, вдавив колено ему в грудь. Зверь захрипел, задыхаясь, его глаза метались в бешенстве, и вдруг остановились на мне.

— Не трогай его… — выдавил я, пытаясь приподняться на локтях.

— Лежать! — рыкнул большой, подойдя ко мне, и ткнул носком сапога в плечо. — Смотри и запоминай.

Коренастый ухмылялся. Одной рукой он зажал задние лапы Кроха, другой обхватил его переднюю, уже сломанную и криво сросшуюся лапу. Зверь забился ещё сильнее, выгнулся, пытаясь дотянуться зубами до руки мучителя. Звуки, что вырывались из его горла, были не рыком, а чем-то между визгом, воем и предсмертным хрипом.

— Видишь, Эйден? — он посмотрел прямо на меня, смакуя мгновение. — Сейчас будет самое интересное.

Он не просто дёрнул лапу, а сделал это медленно, с отвратительным, расчётливым усилием. Раздался приглушённый щелчок, после которого Крох взвыл. Это был не крик боли, а звук полного крушения.

Тело зверя обмякло. Взгляд, ещё мгновение назад пылавший яростью, погас. В сапфировых глазах не осталось ничего — ни ненависти, ни страха, лишь пустота.

Коренастый с отвращением отбросил его в сторону. Крох тяжело шлёпнулся на грязный пол рядом с разбитым ящиком и замер. Лишь бока слабо, прерывисто поднимались.

Закончив, троица собралась у двери. Тощий потряс передо мной моими же монетами.

— Спасибо за приём, — усмехнулся он. — Но это так, на мелкие расходы. Основной долг за тобой.

Он наклонился вперёд.

— Пять золотых марок, Эйден. Пять.

— У меня нет таких денег, — произнёс я, чувствуя, как от боли кружилась голова.

— Знаем, что нет, мы хорошо все проверили, — ухмыльнулся большой. — Поэтому будешь искать.

Он поднял палец.

— Даём тебе неделю, понял? Потом придём снова, и, если не получим оплату…

Его взгляд медленно прошёлся по лавке, задержался на неподвижном Люмине, скользнул по бесформенному комку шерсти у очага.

— Тогда закончим начатое. Сожжём твою лавку, поиграем со зверьми, да и с тобой повеселимся.

Он повернулся, толкнул дверь плечом и вышел. Остальные последовали за ним.

Дверь осталась распахнутой. Холодный вечерний воздух ворвался внутрь, но даже он не смог вытеснить ауру насилия, страха и разбитых надежд.

Я не знал, сколько пролежал, уставившись в открытую дверь и сгущающиеся сумерки. Минуту? Десять? Время потеряло всякий смысл. Каждая часть тела кричала о боли, голова гудела, будто внутри работал кузнечный молот. Ребра ныли при каждом вдохе, губа распухла и разбита, из носа сочилась кровь, но тишина была хуже боли.

Тишина и чувство сокрушительного поражения. Мысль о том, что они могут вернуться, заставила меня пошевелиться. Страх за тех, кто остался здесь, оказался сильнее собственных чувств.

Уперевшись ладонями в липкий от разлитых зелий пол, поднялся. Мир поплыл, в глазах потемнело. Я схватился за край стола, чтобы не рухнуть, и стоял так, дыша через силу, пока помещение не перестало вращаться.

Шатаясь, доплёлся до двери, ухватился за косяк и с трудом закрыл тяжёлую дубовую дверь. Щелчок засова прозвучал невероятно громко в тишине.

Опираясь на стены, двинулся к месту, где лежал Люмин. Сердце бешено колотилось от страха. Осторожно, превозмогая боль в согнутых пальцах, коснулся его дрожащего бока и перевернул зверя. Глаза Зайцелопа были закрыты, но, когда я провёл рукой по голове, он слабо дёрнул ухом и издал тихий, жалобный писк.

— Люмин… — голос сорвался. — Прости… прости меня.

Я осторожно ощупал его тельце, шею, лапы. Насколько мог судить, ничего не сломано. На боку, там, куда пришёлся удар, краснела начинающаяся гематома. Скорее всего, сильный ушиб и, возможно, лёгкое сотрясение. Он открыл глаза, и огромные янтарные зрачки, в которых читались боль и недоумение, сфокусировались на мне. Он ткнулся мордочкой в мою ладонь и снова пискнул, уже чуть громче.

Слёзы, горячие и солёные, подступили к глазам. Я сгрёб его в охапку, прижал к груди, игнорируя боль в рёбрах, и просто сидел на корточках, слушая его быстрое, испуганное дыхание. Он жив и цел — это маленькое, хрупкое чудо в море дерьма.

Осторожно положив Люмина на уцелевший табурет, повернулся к разбитому ящику, где лежал Крох. Он был на том же месте, куда его швырнули. Когда я приблизился и опустился на колени, то увидел, что его бок очень медленно, прерывисто поднимался.