— Нам не надо ориентироваться глазами. Силок Кельна чует опасность издалека, так что мы услышим их раньше, чем они нас.

Мы снова погрузились в молчание. И вдруг…

— Р-р-р-р… — низкое, вибрирующее, нарастающее рычание донеслось со стороны ранца с Крохом.

— Чёрт, — выдохнул Леннокс, напрягаясь. — Живо утихомирь своего зверя, пока он не привлёк к нам внимание!

Я вскочил и, стараясь ступать как можно тише и быстрее, рванул к месту, где оставил ранец, но… За те несколько дней, что провёл с Крохом, уже неплохо научился различать оттенки его голоса. Сейчас в рыке была не боль, не голод и не злость — в нём звучала тревога. Предупреждение.

— Тихо, Крох, тихо, — зашептал я, опускаясь рядом с ним на колени и кладя ладонь на загривок. — Что случилось?

Зверь не успокаивался. Наоборот, его рык становился всё громче и настойчивее. В темноте его сапфировые глаза горели двумя злыми, пронзительными огоньками, устремлёнными в сторону гущи леса, откуда мы пришли. Его тело напряжено, даже Люмин, дремавший рядом, встрепенулся и испуганно заозирался.

— Какого хрена происходит⁈ — раздался недовольный, сонный и злой голос Варрена. — Целитель, твою мать, уйми свою мохнатую крысу, а то я сейчас встану и уйму её сам! Навсегда!

— Да заткни ты его, не то я… — рявкнул проснувшийся Кельн, но осёкся, что-то почувствовав. — Тихо! Рядом кто-то есть!

— Всем молчать и слушать! — властный, не терпящий возражений шёпот Торвальда заставил всех замереть на месте.

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь рычанием Кроха. И оттуда, куда он смотрел, донёсся звук — тихий, влажный хруст, будто кто-то огромный и тяжёлый наступил на сухую ветку, а затем низкий вибрирующий рык, от которого у меня по спине пробежал табун ледяных мурашек.

— Враг! — заорал Кельн во всю глотку, и его силок, сидевший на ветке над головой, встрепенулся, расправил крылья и издал пронзительный, режущий уши крик, способный разбудить даже мёртвого.

— К оружию! Все к оружию! — заревел Торвальд, вскакивая на ноги и хватая свой огромный топор. Его василиск, несмотря на свежую рану, мгновенно встал в боевую стойку, зашипев и распустив гребень.

Спящий лагерь взорвался движением. Люди, только что мирно спавшие, за доли секунды превратились в боевую единицу. Звери, подгоняемые командами хозяев, вскочили, ощетинились, зарычали, скаля клыки. Арбалет Варрена звонко щёлкнул, взводясь. Грыз Дрога, зайдясь в истеричном лае, рванул в темноту, откуда доносился рык, и тут же оттуда раздались визг и звуки борьбы.

Началась схватка. Из тьмы, со всех сторон, на поляну хлынули тени. Они были повсюду — сверху, снизу, с боков. Небольшие, юркие звери с горящими в темноте глазами. Одни напоминали помесь обезьяны и паука — с длинными конечностями и крючковатыми лапами. Другие — безглазых змей с извивающимися лапами. Они набрасывались со всех сторон, кусали, царапали, пытались стащить зазевавшихся в темноту, вцепиться в горло.

Я вжался в землю у дерева, прикрыв собой Кроха и Люмина, который с диким, истеричным визгом зарылся головой мне под мышку, дрожа всем телом. Перед глазами мелькали когти, клыки, хлестали длинные хвосты, летела кровь.

— Держать строй, мать вашу! Не рассыпаться! — орал Торвальд, и его василиск, несмотря на рану, крушил тварей направо и налево.

Прыгун Варрена носился по поляне с молниеносной скоростью, оставляя за собой голубоватые искры и разрубленных врагов, которых кромсал своими загнутыми когтями. Силок Кельна пикировал сверху, целенаправленно выклёвывая глаза и лишая тварей ориентации. Грыз Дрога вообще оторвался от хозяина, вцепившись в глотку какой-то твари, и не отпускал её, пока та не затихла.

Бой длился, казалось, бесконечность. Минуты растянулись в часы, а потом так же внезапно закончился. Последняя тварь, пронзительно взвизгнув, рухнула под ударом когтей василиска.

Тишина снова обрушилась на поляну.

— Есть раненые⁈ — рявкнул Торвальд, оглядывая отряд и сжимая в руках окровавленный топор.

— У меня царапина — пустяк, — буркнул Варрен, зажимая руку, из которой сочилась кровь.

— Грыза задели, но он в порядке, — отозвался Дрог, оглядывая своего зверя, который тяжело дышал, но выглядел целым.

— Кельн?

— Чисто.

— Целитель! — Торвальд повернулся ко мне. — Жив там?

— Ж-жив, — выдавил я, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

— Это хорошо, — он перевёл тяжёлый взгляд на Кроха, который наконец затих, но продолжал настороженно водить ушами, прислушиваясь к ночи. — А ведь твой зверь… Первым предупредил нас.

В отряде повисла многозначительная тишина. Все уставились на нас. В их взглядах больше не было насмешки, лишь искреннее удивление, смешанное с зарождающимся уважением.

— Он что… — спросил Леннокс, подходя ближе и с неподдельным интересом разглядывая Кроха. — Предвидит опасность?

— Что-то вроде этого, — ответил я, чувствуя, как к горлу подступал тугой комок облегчения и гордости за своего зверя. — У него… особое чутьё.

— Предчувствие, значит, — протянул Торвальд и хмыкнул уже совсем по-другому. — Хороший зверь. Очень хороший. Не то что некоторые люди, которые спят как убитые сурки и не слышат, как к ним смерть подкрадывается.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде исчезла та отстранённая холодность, с которой он смотрел на меня раньше, и появились интерес и… принятие.

— Ладно, лекарь, — сказал он, убирая топор за пояс. — Спасибо. Зверя своего корми от пуза, он это заслужил по праву. Сегодня он спас нам всем шкуры.

Рыжебородый отвернулся и начал отдавать распоряжения по подсчёту трофеев, но я его больше не слушал.

Смотрел на Кроха — маленького, израненного, искалеченного людьми зверя, который только что спас жизнь целому отряду матёрых убийц.

В его синих глазах, встретившихся с моими в темноте, больше не было той лютой, всепоглощающей ненависти, что я видел в первые дни. В них читались усталость, боль от перелома и… То ли робкая гордость, то ли немой вопрос: «Ты же не обидишь меня, как остальные?».

Я осторожно, стараясь не делать резких движений, провёл рукой по его скомканной шерсти, раз за разом поглаживая между лисьими ушками, чувствуя, как слёзы облегчения, благодарности и какой-то невероятной, щемящей нежности жгли глаза.

— Справился, боец, — прошептал я, наклоняясь к самому его уху. — Ты справился. Ты молодец. Спасибо тебе.

Крох закрыл глаза и удовлетворённо вздохнул, утыкаясь влажным носом мне в ладонь. Люмин, окончательно успокоившись, подошёл и лизнул Кроха в ухо, на что тот лишь дёрнул им, но не огрызнулся.

[Примечание: Существо испытывает сильную благодарность. Отношение изменено с «Нейтрального» на «Доверительное».]

Рассвет в Лесу был ещё далёк, и впереди нас ждали долгие часы темноты, но в моей душе, впервые за весь этот тяжёлый день, наконец забрезжил тёплый, живительный свет благодарности и надежды.

После схватки никто так и не сомкнул глаз. Я сидел, привалившись спиной к шершавому стволу, и вслушивался в темноту. Люмин дремал у меня на коленях. Его медовый бок мерно вздымался, длинные уши безвольно свисали вниз, а я гладил его по голове, и это успокаивало нас обоих.

Крох больше не рычал. Я то и дело опускал руку вниз, касаясь шерсти на его загривке.

Вокруг, в чернильной темноте, слышалось тяжёлое дыхание зверей. Василиск Торвальда лежал неподалёку, грыз Дрога не спал, и я видел его маленькие, налитые кровью глаза, что горели в темноте двумя огоньками. Зверь сидел у ног хозяина, припав к земле, и тихо дышал.

Кельн сидел чуть поодаль, прислонившись к дереву. Глаза закрыты, но я знал, что он не спал. Его птица, устроившаяся на ветке прямо над ним, то и дело поворачивала голову, и жёлтые глаза с вертикальными зрачками сканировали пространство.

Варрен возился с арбалетом, то и дело проверяя взводной механизм. Леннокс — самый молодой, сидел рядом с Камнегрызом и что-то тихо шептал ему, поглаживая по бронзовым пластинам.