Стоял над неподвижным телом Грайма, и мир сузился до его грудной клетки, которая больше не поднималась.

Отбросив панику, усталость и сомнения, я наклонился над его мордой, оттянул нижнюю челюсть и проверил, не запал ли язык. Дыхательные пути свободны. Затем, не раздумывая, обхватил его морду руками, сложил её в подобие трубочки, плотно прижался губами к ноздрям и выдохнул — моё дыхание наполнило его лёгкие. Грудная клетка расширилась, потом опала.

Ничего.

— Дыши, чёрт тебя дери, — прошептал я сквозь стиснутые зубы и снова вдохнул.

Положил ладони на его грудь, чуть левее центра, и начал ритмичные, сильные надавливания. Счёт шёл на секунды. Раз-два-три-четыре. Пауза. Вдох. Снова надавливания.

— Ты не умрёшь. Не умрёшь. Я не позволю.

Мысль о том, что всё может пойти прахом из-за остановки сердца, заставила меня двигаться быстрее, точнее. Каждое надавливание было рассчитанным, глубоким, но не сокрушающим, чтобы не сломать рёбра.

Прошла минута, две. Пот стекал с моего лба прямо на панцирные пластины Грайма. В мышцах горел огонь. Я уже почти не надеялся, когда под ладонью, на очередном компрессионном толчке, почувствовал слабый, аритмичный удар. Сердце!

Сбавил давление, но не убрал руки. Да, это был сердечный толчок — слабый, как трепетание птицы. Я тут же сделал ещё два вдоха, и на втором грудная клетка Грайма судорожно дернулась один раз, потом ещё раз. Из его ноздрей с хриплым звуком вырвался воздух, смешанный со слюной и кровью.

Он задышал. Я отпрянул и опёрся руками о стол, чтобы не упасть. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. В глазах потемнело от резкого прилива адреналина и последующего спада.

— Вот так… вот так, дружище… — прошептал я, глядя на его бок, который снова начал мерно, хоть и слабо, подниматься и опускаться.

Однако расслабляться рано — кризис миновал, но состояние оставалось критическим. Я приложил руку к его груди, ощущая слабые, частые толчки сердца, затем скользнул пальцами ниже, пальцы мягко надавили вглубь — пульс был быстрым, нитевидным. Кожа казалась холодной, сосуды пустыми. Я сделал всё, что мог, и теперь всё зависело лишь от силы организма Грайма и от поддерживающей терапии, которую я смогу обеспечить.

Посмотрел на его полузакрытые глаза. Обычный зверь в таком состоянии был бы уже обречён, но передо мной лежал каменный броненосец — магическое существо. Пусть слабое по меркам этого мира, но всё же магическое! В его жилах текла не только кровь, но и капля энергии, что могла стать тем перевесом, что отделял жизнь от смерти.

— Борись, — тихо сказал ему. — Ты сильнее, чем кажешься. А я помогу.

Теперь нужно действовать быстро и методично. Я взял ведро с раствором «Железнолиста» и аккуратно, с помощью пропитанных тряпичных тампонов, обработал края операционной раны, особенно область дренажа. Выделений стало заметно меньше, но они ещё были. Осторожно промокнул их, стараясь не беспокоить швы.

Затем подошёл к полкам. Нужно поддержать его силы, дать организму ресурсы для борьбы. Глаза бегали по этикеткам, написанным мелом. «Гель Сомкнутая рана» — только для наружных порезов. «Настой Железный корень» — стимулятор, но при сепсисе мог убить, перегрузив сердце. «Отвар Пустокров» — только для алкалоидов. «Эликсир Струя праведника»… не то!

Я рылся всё быстрее, открывая одну склянку за другой. Отчаяние начало комом подступать к горлу. У меня не было ни мощных антибиотиков, ни противовоспалительных, ни жаропонижающих, лишь примитивные средства для симптоматического лечения лёгких случаев. Всё, что требовало глубокого внутреннего вмешательства, недоступно. Прежний хозяин тела, очевидно, и не думал запасаться чем-то сложным.

Все, что я мог — ждать и наблюдать. Придвинул табурет поближе, сел и уставился на зверя, следя за каждым его вздохом.

Только когда окончательно убедился, что дыхание Грайма стабилизировалось на тяжёлом, но устойчивом ритме, а лихорадочная дрожь слегка ослабла, я позволил себе отвлечься.

Сначала аккуратно, стараясь не потревожить ни один шов, перенёс Грайма обратно в подготовленную клетку на свежее сено. Затем вернулся к столу и несколько раз вымыл столешницу. Сначала крепким раствором «Железнолиста», сдирая щёткой все следы операции, потом чистой водой, потом снова антисептиком. Дерево потемнело от влаги, но стало стерильно-чистым, пахнущим только горькой полынью.

Инструменты промыл той же жидкостью — тщательно протёр каждую щель, каждый завиток узора на стали, затем разложил на чистом лоскуте для просушки.

Руки скоблил до красноты, до ощущения, что с кожи слезли не только грязь и кровь, но и верхний слой. Остановился только когда запах антисептика перебил все остальные.

Когда в лавке воцарилась почти клиническая чистота, а в воздухе висел лишь запах полыни и сырого дерева, в дверь стал кто-то ломиться, заставив меня вздрогнуть.

Это еще кто? Сделав глубокий вдох, подошёл, отодвинул засов и увидел Борка. Его лицо было серым от бессонницы, а в глазах горела лихорадочная, почти безумная надежда. В руках он сжимал огромную холщовую сумку, набитую так, что ткань натянулась.

Он не поздоровался и буквально влетел внутрь, едва не сбив меня с ног. Его взгляд метнулся по лавке, нашел клетку в углу.

— Грайм… — вырвалось у него хриплым шёпотом.

Трактирщик с грохотом опустил сумку на пол, подошёл к клетке и рухнул перед ней на колени. Он вцепился пальцами в прутья и уставился внутрь, не мигая. Его спина напряглась, плечи подрагивали. Он не плакал, а просто смотрел, впитывая каждую деталь.

Я подошёл и встал рядом, не решаясь нарушить этот момент. Прошла минута, две. Тишину нарушало только хриплое дыхание Грайма.

— Как?.. — выдавил Борк, не отрывая взгляда от питомца. — Как всё прошло?

— Успешно, — тихо сказал ему.

Я повернулся и подошёл к столу, где в небольшой миске лежал промытый и высушенный тёмный, заострённый обломок кости. Поднял его и протянул Борку.

Трактирщик медленно разжал одну руку, взял обломок, повертел его в пальцах, ощупывая острые края, впившиеся в тело его друга. Его лицо исказилось от боли, ярости и облегчения.

— Вот что… всё это время… — прошептал он.

— Операция была крайне сложной, — продолжил, глядя на его согнутую спину. — Я удалил кость, промыл, зашил разрыв в желудке… — сделал паузу, подбирая слова. — Хирургическая часть завершена, теперь всё зависит от того, сможет ли его организм побороть инфекцию и восстановиться.

Борк наконец поднял на меня взгляд — в его глазах не было ни прежней ненависти, ни недоверия, только надежда.

— Он сильный, — хрипло сказал трактирщик, и я понял, что он говорит эти слова больше самому себе, нежели мне. — Грайм упрямый, как чёрт — он справится. Обязательно справится.

Я лишь кивнул. Оспаривать это сейчас не было смысла, ведь вера иногда помогает лучше лекарств.

Борк тяжело поднялся с колен, постоял ещё мгновение у клетки, потом резко взял принесённую сумку, поставил на стол и начал вытаскивать содержимое.

Мои глаза округлились. Да он принёс с собой целый склад!

Сначала пошли мясные изделия: несколько огромных копчёных окороков, связка колбасок, толстый кусок солонины в грубой соли. Потом сыры — два больших круга, один твёрдый и желтоватый, другой — мягкий, белый, в листьях. Хлеб — не чёрствые лепёшки, а настоящие, пышные буханки из белой муки, с хрустящей корочкой. Овощи: морковь, кочан капусты, луковицы, коренья. Фрукты: яблоки, груши, даже несколько заветренных лимонов. Отдельно яйца и большой глиняный горшок, из которого потянулся аромат тушёного мяса с травами. И ещё один свёрток, из которого выглядывала свежая, сочная зелень — явно для зверей.

— Это… — я начал, не в силах подобрать слова.

— Жри, пока даю — отрезал Борк. — И зверей кормить не забывай. Нечего тебе по рынкам шляться, следи за состоянием Грайма! Через два дня принесу ещё.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Сделаю всё, что смогу.