В центре помещения возвышался массивный каменный стол из цельного куска серого гранита. Его столешница за долгие годы работы накопила на себе следы былых экспериментов, тёмные пятна от пролитых реагентов, въевшиеся в камень навсегда. На поверхности виднелись и круглые выемки разного диаметра, явно под склянки и ступки.

За столом возвышался не менее внушительный камин с крюком для подвешивания котла. Справа вдоль стены тянулись пустые полки из тёмного дерева. Левая стена пестрела отметинами прошлого: какие‑то крепления, дырки от гвоздей, прямоугольные следы от снятых шкафов.

По всей видимости, здесь располагалась лаборатория. Точнее то, что от неё осталось. Кто‑то явно содрал со стен всё, что можно было снять. Скорее всего это сделал прежний Эйден, кто же ещё. Он, вероятно, всё продал, пропил или просто разбазарил. Каждый гвоздь, крючок, инструмент, который можно было обратить в монету, исчез, но каменный стол не утащишь, а стены не пропьёшь.

Я вошёл внутрь и провёл ладонью по пыльной, холодной столешнице. Такой стол делали на десятилетия. Кто‑то из родителей проводил здесь долгие часы, смешивая ингредиенты, растирая корни, кипятя отвары. Пятна на камне – это их история, записанная на языке пролитых зелий.

Приблизился к окну и распахнул ставни. Помещение мгновенно залил яркий свет. Пыль заплясала в лучах и стало видно больше деталей: глубокую трещину в стене, через которую пробился росток мха и паутину на потолке.

Обойдя помещение, увидел на полу упавшую полку, под которой лежал свёрток. Я поднял его, развернул и поднес на свет.

Внутри оказались пергаментные листы, перевязанные истлевшим шнурком. Их края пожелтели от времени, некоторые листы слиплись из‑за попавшей когда‑то влаги, а один уголок покрылся бурой плесенью, но большая часть сохранилась и осталась вполне читаемой.

Я сел на каменный стол, положил стопку на колени, развязал шнурок и вынул первый лист, исписанный плавным, округлым почерком с длинными хвостами у «р» и «д».

«Отвар костесращивающий (модификация 3, для открытых переломов). Корень окопника, 40 гр. Экстракт серебряного колокольчика, 15 капель. Лист сонного куста, щепотка (на кончике ножа). Время варки: 25 мин при слабом кипении. Прим.: при добавлении листа сонного куста до закипания – седативный эффект снижает болевой синдром на 40%. Проверено на Каменном бронебрусе (D класса 3 ранга, самец, 4 года). Результат: полное сращивание перелома за 6 дней вместо 14.»

Я перевернул страницу.

«Компресс противовоспалительный (экстренный). Для полевых условий. Свежие листья ледоцветника мять до выделения сока. Смешать с водой в пропорции 1:3. Прикладывать к поражённой области. Менять каждые 2 часа. Эффективность: 70%. Элинор»

Элинор, подпись матери Эйдена. Следующие три листа содержали заметки Лиама. Его почерк разительно отличался: мелкий, убористый, каждая буква без лишних росчерков. Записи касались составов удобрений и режимов полива лекарственных растений. Один лист оказался целиком посвящён золотому жень‑шеню, с подробными наблюдениями за ростом растения.

Дальше следовали рецепты и заметки, пока в середине стопки я не обнаружил лист, заметно отличавшийся от остальных. Почерк оказался незнакомым, аккуратным, с лёгким наклоном вправо. Выверенный, но при этом живой: быстрые связки между буквами выдавали человека, привыкшего писать много и часто, настолько, что сам процесс стал для него естественным, почти бессознательным.

'Дорогие Лиам и Элинор!

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. Давно не виделись – по моим подсчётам, с той истории с гривачом прошло уже четыре месяца. Всё собираюсь вас навестить, но кафедра съедает время с аппетитом голодного бронебруса.

Собственно, к делу. Если будете в Академическом квартале, загляните в гости, у меня появилось несколько любопытных образцов с последнего спуска, думаю, Лиам оценит. Один из них – частичный скелет зверя, которого мои студенты не могут классифицировать. Я, признаться, тоже. Ваше мнение было бы бесценным.

И да, Элинор, передай мужу, что я нашёл тот гербарий, о котором он просил. Лежит у меня на столе, ждёт хозяина.

Жду вас в любой удобный день. Двери всегда открыты.

С теплом,

Профессор В.'

Я перечитал письмо, потом сложил его обратно в стопку и несколько секунд просто сидел.

Написал письмо некий В, который, по всей видимости, являлся преподавателем из Академического квартала. На сколько я знаю, там находится лишь Академия Мастеров Зверей, и, судя по подписи, автор занимал в ней должность профессора. Тон письма дружеский – так пишут людям, с которыми делят не только работу, но и ужины, споры до полуночи, и общие воспоминания. «Та история с гривачом» – упоминание, понятное только своим. «Двери всегда открыты» – фраза, которую говорят друзьям.

Я слез со стола, отряхнул штаны и аккуратно перевязал стопку листов истлевшим шнурком. Часть записей оказались рабочими рецептами, проверенными практикой, и которые следует внимательно изучить, а письмо В – ниточка, ведущая в Академию.

Вышел из лаборатории, прижимая свёрток к груди. Крох стоял у двери, внимательно глядя на меня.

– Нашёл кое‑что, – сказал я ему.

Он фыркнул, мол, я заметил. Люмин сидел перед грядкой и смотрел на обольстителя с выражением подчёркнутого безразличия, но кончик его носа подрагивал.

Я подошёл к нему, похлопал по макушке, затем отправился в лавку, сел за стол, положил перед собой свёрток, рядом кружку с водой и стал прикидывать порядок действий.

Во‑первых, найти каменщика, перенести входную дверь в коридор, обустроить приёмную зону, отделённую от основного зала. Нужно отыскать надежных мастеров и узнать стоимость работ.

Во‑вторых, расчистить кладовую. Протереть и починить стеллажи, вымыть погреб, подготовив к хранению корма. Это я сделаю и сам, без посторонних.

В‑третьих, лаборатория. Протереть каменный стол, постепенно закупить инструменты и оборудование. Сделаю там полноценный кабинет для алхимии, отдельный от операционного зала. «Родители», судя по всему, работали именно там, и я понимал почему – варить зелья рядом с пациентами так себе идея.

В‑четвертых, разобрать записи. Осторожно разлепить слипшиеся листы, систематизировать рецепты, проверить на практике.

В‑пятых… Узнать, кто такой В.

Задач больше, чем рук, и при этом ежедневные порции корма, тренировки у Хольца, грядки и пациенты. В сутках всего двадцать четыре часа, и каждый расписан до последней минуты.

Люмин запрыгнул на стол, с любопытством поглядывая на меня. Крох лёг у двери, заняв позицию так, чтобы видеть и вход, и меня. Свет пробивался сквозь небольшое окно, мягко падал на полки со склянками. Восковые печати с надписью «КМЗ» мерцали в его лучах тёплым золотистым светом.

Начать стоит с каменщика.

Перед тем, как выйти из дома, я решил приготовить очередную партию корма. Сразу же началась привычная работа: нарезка ингредиентов, тщательное взвешивание, формовка готовых порций. В этот раз процесс обогащения прошёл заметно легче. По всей видимости, магические каналы постепенно привыкали к регулярным нагрузкам, или же я, набравшись опыта, научился равномернее распределять поток маны.

Закончив, упаковал и отнёс партию на склад. Затем бросил взгляд на Кроха – он лежал у порога с видом философа, созерцающего бренность мироздания и размышляющего о вечном. Эта картина невольно вызвала улыбку. Пожалуй, стоит начать поиски каменщика с таверны.

– Пошли к Борку.

Крох поднялся, потянулся и зевнул. Люмин мгновенно прибежал и остановился у двери.

«Свистящий кабан» выглядел как организм, который только‑только проснулся и ещё не решил, в каком настроении проведёт день. Половина столов пустовала, за угловым тихо переговаривались трое добытчиков. Перед ними лежала карта, и один из них водил по ней пальцем, тыча в какую‑то точку.