Рыжеволосая Мальвина разносила тарелки и, заметив нас, улыбнулась, присела на корточки и протянула Люмину огрызок моркови. Зайцелоп принял угощение и юркнул под ближайший пустой стол.

Когда я подошёл к стойке, трактирщик, протиравший кружку, широко улыбнулся.

– Привет, Эйден! Давненько не заходил. Как дела?

– Здравствуй, Борк. Нормально, вот, поесть зашёл.

– Это дело хорошее!

– Ничего больше про Ларка не слышал?

– Увы, но нет. Если что‑то узнаю – обязательно скажу.

– Спасибо.

– А ты давай садись на стул, сейчас всё организую в лучшем виде!

Я сел за стойку и через несколько минут передо мной стояла глиняная тарелка с дымящимся рагу из мяса, моркови, репы, каких‑то кореньев и густой подливы, а рядом лежали две тёплые лепёшки из тёмной муки. Я отломил кусок, зачерпнул подливу и отправил в рот.

Просто и вкусно. Борк готовил без изысков, но так, что пальчики оближешь.

Я подождал, пока трактирщик закончит обслуживать добытчиков за угловым столом, и вернётся за стойку.

– Борк, ты случаем не знаешь надёжных каменщиков? Я решил немного переделать лавку и перенести входную дверь в другое место.

– Каменщиков, говоришь… – он задумался. – Знаю одного – Марно зовут, хороший мужик. У него мастерская в ремесленном квартале, в тупике за шорной. Сам пару раз его нанимал, всё качественно сделал.

– Не обманет?

– Обижаешь! Честный мужик, и руки из правильного места растут.

– Понял. Спасибо.

Борк дёрнул плечом, мол, не за что.

– Скажи, что от меня – лишнего не накинет.

Я кивнул, доел рагу, вытер дно тарелки коркой лепёшки и отправил в рот.

– Спасибо, Борк, всё очень вкусно!

– Другое не подаём, – буркнул он, но похвала явно пришлась ему по душе.

– С собой на пару дней соберёшь?

– Разумеется, сейчас всё будет, подожди.

Пока он собирал еду, я решился на вопрос о непонятном «В.»

Мужчина вернулся и поставил на стойку горшочек и несколько свёртков.

– Четыре медных.

Я отсчитал монеты и, прежде чем он отвернулся, заговорил.

– Борк, у меня есть ещё один вопрос.

Он остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Ты хорошо знал моих родителей?

Он ответил не сразу. Взял кружку, которую протирал, когда я вошёл в таверну, и задумчиво повертел в руках.

– Не то чтобы близко. Они иногда захаживали, Лиам любил бобы с копчёным салом, а Элинор всегда брала чай и не доедала хлеб, – произнес он наконец.

Маленькие детали, которые помнит только человек, привыкший кормить людей. Какой‑нибудь аристократ запомнил бы титулы и заслуги.

– А ты знал кого‑нибудь из их друзей? Возможно, они вместе заходили к тебе, или слышал от кого‑нибудь?

Борк коротко хмыкнул.

– Друзья твоих родителей – люди непростые, и никогда не заходили в мою таверну. В те дни, когда к Моррисам приезжали гости, перед их лавкой стояли такие звери, что весь район выходил поглазеть.

– Может, родители говорили что‑нибудь о человеке, чьё имя начинается на «В»?

Борк перестал крутить кружку и почесал подбородок.

– На «В»… – он прищурился, глядя куда‑то поверх моей головы, будто перебирая воспоминания.

– Возможно, он профессор из Академии, – уточнил я.

Он помолчал.

– Слушай, Эйден, я запоминаю, что люди едят, а не как их зовут, поэтому твое уточнение никак не помогло сузить круг. В Академии каждый второй – профессор, а третий – легенда. Имён на «В» там наберётся с десяток, если не больше.

Я кивнул. Что ж, хотя бы узнал, что в Академии много преподавателей, у которых имена начинаются с буквы «В».

– Спасибо, Борк.

– Да не за что, – он пожал плечами. – А с чего ты вообще решил искать человека с именем на «В»?

– Я нашёл дома старую записку и пытаюсь понять, от кого она.

Борк посмотрел на меня долгим взглядом.

– Твои родители были хорошими людьми, – сказал он. – Хорошими и… непростыми. Не знаю, что с ними случилось, и виноват ли в этом кто‑нибудь, но тем, кто вращался в их кругу, правила не писаны. Будь аккуратен.

– Буду.

Он кивнул, забрал пустую тарелку и ушёл на кухню.

Я убрал еду в ранец, свистнул Люмину, который, облизываясь, вылез из‑под стола, и направился к выходу. Крох поднялся и пошёл впереди нас.

Ремесленный квартал жил бурной жизнью. У лавки латальщика снаряжения разворачивалась сцена, достойная театральной постановки. Молодой человек лет тридцати держал перед собой кожаную седельную сумку с дырой, в которую свободно проходили два кулака. Он тыкал в дыру пальцем и объяснял подмастерью, юнцу лет шестнадцати, как именно его зверь её проел.

– Она лежала на скамье! Я отвернулся буквально на минуту и этот рогатый выродок…

– Ремонт недёшево выйдет, – сказал подмастерье.

– Сколько?

– Ну, – подмастерье осмотрел дыру с профессиональным спокойствием и ткнул в обглоданный край, – он тут ещё и ремень сжевал, видите? Если чинить, то сорок медных за латку и одна серебряная за новый ремень.

Мужик набрал воздуха, явно готовя тираду, но тут из‑за угла вышел виновник торжества – коренастый, по колено ростом зверь с коротким тупым рогом на лбу и хитрыми, влажными глазками. Он подошёл к хозяину, деловито обнюхал сумку, которую тот всё ещё держал, и попытался откусить от неё кусок.

– Да чтоб тебя!..

Я прошёл мимо, стараясь не рассмеяться. Люмин проводил рогатого взглядом, в котором читался интерес то ли к технике жевания, то ли к самой идее «можно есть чужие вещи и тебе за это ничего не будет».

– Даже не думай, – сказал я ему.

На перекрёстке мальчишка лет десяти пытался научить питомца стоять на задних лапах. Зверь выглядел как помесь собаки и черепахи – вытянутое тело, широкие лапы, три защитные пластины на груди, похожие на нагрудник, и панцирь на спине. Мальчишка поднимал над головой кусок лепёшки и командовал:

– Стой! Стоять!

Зверь встал на задние лапы, замер на полсекунды, и прыгнул вверх. Пасть щёлкнула, лепёшка исчезла, он приземлился на все четыре лапы и припустил по переулку.

– Стой! Да стой ты, тупая башка! – мальчишка бросился за ним, шлёпая босыми ступнями по мостовой.

Люмин проводил их взглядом и повернулся ко мне, мол: «Ты видел? Вот так делать не надо!».

– Согласен, – сказал я. – Ты определённо воспитаннее.

Крох даже не повернул голову в их сторону – его интересовали только реальные угрозы, а мальчишка, бегущий за собственным питомцем, к таковым явно не относился.

Чуть дальше по дороге я невольно замедлился у сушильни трав. Под дощатым навесом, прибитым к стене длинного строения, ровными рядами тянулись деревянные рамы. С них свисали пучки трав: полынь, подорожник, и какое‑то незнакомое растение с красноватыми стеблями, которое я не смог опознать на ходу. Старик в холщовом фартуке сидел на табурете, перебирая свежую партию и раскладывая стебли по длине.

Пыльный узкий переулок за шорной мастерской упирался в глухую каменную стену чьего‑то дома, рядом с которой высился дощатый навес, почерневший от дождей и времени. Под ним лежали штабеля камня и кирпича, и стояли деревянные козлы. На опоре навеса висела кормушка, у которой кормились два толстошкура.

За козлами трудился крепкий мужчина лет сорока пяти в пыльном кожаном фартуке, надетом поверх застиранной рубахи. Несмотря на широкие ладони и короткие толстые пальцы, он работал с камнем удивительно аккуратно. Мастер обтёсывал край каменного блока мерными, точными ударами, после которых откалывались ровные, почти одинаковые по размеру осколки. Рядом возился тощий молодой парень с пятнами извести на щеках и ушах – по всей видимости, помощник.

– Добрый день, – сказал я, остановившись у края навеса. – Я ищу каменщика Марно.

Мужчина перестал стучать и посмотрел на меня.

– Здравствуйте, это я.

– Меня зовут Эйден Моррис, Борк из «Свистящего кабана» посоветовал к вам обратиться.

При упоминании Борка каменщик едва заметно кивнул, отложил инструмент и вытер ладони о фартук.