Вцепившись в перила, она скатилась по лестнице в прихожую, схватила с полки один сапог, сорвала с крючка пальто и выскочила на улицу.

Она бежала в одних носках, ощущая ступнями впивающиеся в кожу камешки и снег, до самых ворот. Калитка поддалась не сразу; она ударила ногой по кованому железу и вскрикнула от боли. Наконец замок щелкнул, она вывалилась наружу, поскользнулась на тротуаре и оказалась на проезжей части Блиндернвейен.

Ей просигналил автомобиль, который едва успел выровняться после заноса и промчался мимо.

Не оглядываясь, она бежала дальше, сдерживая подступающие рыдания, устремив взгляд на огни многоэтажек впереди.

Лишь на оживленной Киркевейен она почувствовала себя в безопасности и остановилась. Присев на скамейку у автобусной остановки, она натянула сапог и накинула пальто.

И тут поняла, что пальто не её. А значит, телефон и кредитные карты остались в том доме. До отеля было далеко, и она никак не могла дойти туда в одном сапоге.

Пульс наконец замедлился, паника отступила, и она почувствовала, как сильно замерзла. К ней будто возвращался здравый смысл.

Что, собственно, её так напугало?

Картина, которая якобы изменилась у неё на глазах под воздействием воображения?

Нет, дело было не в картине, а в нем самом — он словно изменился, принял другое обличье. Превратился в Кристиана Боэнга, которого она никогда прежде не знала. В какого-то... да бог знает в кого, он ведь ничего ей не сделал.

Она застучала зубами от холода.

Возможно, это была как раз та реакция, о вероятности которой её предупреждал психолог. Отголосок пережитого в машине там, наверху, на Грефсенколлен.

Она оглянулась. Посмотрела на светящиеся окна дома, так красиво возвышавшегося на холме. Будь она немецким полковником, она бы тоже выбрала этот особняк. Возможно, Кристиан сейчас стоит у окна и недоумевает, какая муха её укусила. Что бы это ни было, теперь наваждение прошло. Ей даже захотелось рассмеяться. Она попробовала тихонько усмехнуться. Да, смешок вышел вполне естественным.

Она поднялась и пошла назад. Она уже представляла, как позвонит в дверь, как Кристиан откроет ей. Он тоже будет смеяться — своим добрым, раскатистым смехом. И раскроет объятия. Она прижмется к нему. А потом они будут сидеть в теплой гостиной, мирно разговаривать и выяснять отношения. С попкорном и тертым козьим сыром.

Нильс «Полковник» Халмгрен посмотрел на вяз, загораживавший вид из их дома. Вид на Уллевол-Хагебю с его скромными двухэтажными кирпичными домами и небольшими яблоневыми садами — некогда построенными для низшего среднего класса города, а ныне приютившими высший.

Сосед упорно твердил, что дерево принадлежит ему, но на самом деле ствол рос аккурат на границе участков, и если провести прямую линию между ближайшими межевыми знаками, вяз даже сильнее кренился в сторону Полковника и Черно.

Луна выплыла из-за туч и залила сад светом, заставившим старый вяз отбрасывать глубокие, выразительные тени. Бог все-таки был лучшим художником по свету.

Полковник застегнул молнию на куртке до самого верха, наклонился и поднял желтую бензопилу, которую до этого поставил в снег.

Двадцать минут назад он видел из окна, как соседи сели в машину и укатили в вечернюю темноту. На них были парадные наряды, так что вернутся они явно нескоро.

Он уже собирался завести пилу, когда заметил фигуру, с трудом пробирающуюся к нему по глубокому снегу.

Он дождался, пока Черно не подошел вплотную — в пуховике, шортах и на босу ногу, обутый в резиновые сапоги, которые, должно быть, были уже полны снега.

— Не думал, что ты вернешься так рано, — сказал Полковник. Черно пожал плечами: — Я смотрел пресс-конференцию по телеку.

— Да? И что там сказали?

— Что подозреваемого зовут Тим Каландер, а застреливший его полицейский отстранен от службы, в его отношении проводится расследование. Имен не называли.

Полковник тихо рассмеялся.

Черно строго на него посмотрел.

— Иронично, правда? — прыснул Полковник. — Тот самый парень, который разглядел склейку на видео с повешением Роберта, теперь сам окажется на волоске.

— Он заметил склейку, но они так и не увидели, что именно было вырезано.

— Он увидел, что пропали четыре кадра, Черно. И по этой детали понял, что Роберт повесился не сам. Четыре кадра! С этим типом надо ухо держать востро.

— Вот именно. — Черно подошел к дереву и одним движением сорвал армированную ленту, которой был обмотан ствол.

— Ты что творишь? — воскликнул Полковник.

— Предотвращаю неприятности. — Черно смотал ленту в клубок и сунул в карман. — Меньше всего нам сейчас нужно, чтобы сосед заявил на нас в полицию, Нильс. Где ты взял бензопилу? — Полковник не ответил, лишь засопел, как готовый к бою бык.

Черно сделал шаг ближе к грузному мужчине. Понизил голос до шепота, прозвучавшего угрожающе мягко: — Я спросил: где, Нильс?

Полковник закрыл глаза, заскрежетал зубами и топнул ногой по снегу. — Я просто одолжил её.

— Ты её украл, Нильс?

— Нет!

— Ладно. Пойдем, я приготовлю нам ужин. — Черно осторожно взял Полковника под руку.

Тот дернулся, пытаясь высвободиться, но Черно перехватил его крепче. И на этот раз Полковник покорно побрел за ним сквозь глубокие сугробы к дому.

В «Шрёдере» дело шло к закрытию.

Харри закрыл глаза и прислушался к гулу голосов вокруг. Этот шум убаюкивал, навевая сладкую дремоту, словно плеск волн и ритмичный стук весел в дедовских руках, когда сам он, десятилетний мальчишка, лежал на носу лодки в пору бесконечных летних каникул в Ромсдалене. Затем стук весел смолк, и он знал: если сейчас открыть глаза, он увидит, как дед делает очередной глоток из фляжки, которую утащил тайком от бабушки. И он знал, что если откроет глаза прямо сейчас, то увидит перед собой на столе стакан с виски.

В «Шрёдере» пили в основном пиво. Сам он пиво не любил, никогда не любил, но пил его, когда не было крепкого алкоголя или когда хотелось лишь слегка захмелеть. Что случалось крайне редко.

Прозрачный алкоголь пришелся ему по вкусу с первого же дня, к темному пришлось немного привыкать, пока в итоге он не остановил свой выбор на виски «Джим Бим» как на своем излюбленном яде. Он не знал, что именно пил дед, хотя однажды и попробовал его пойло. В тот день дед попросил его сбегать в лавку за табаком для себя и леденцами для внука, велев забрать бумажник из клетчатой шерстяной куртки, висевшей в сенях. Там, во внутреннем кармане, Харри наткнулся на фляжку и отпил крошечный глоток.

Он тогда даже не раскашлялся, только подумал, что на вкус это как бензин. «Сладкое жжение», как называл его Эйстейн. Возможно, то был соседский самогон, разбавленный яблочным соком из их собственного сада, — Харри так никогда и не спросил. Миновало много лет, прежде чем он снова прикоснулся к спиртному, но не предчувствовал ли он все уже тогда? Не зародилось ли в нем то смутное, платоническое влечение? Он провел слишком много терапевтических бесед со своим другом и психологом Столе Эуне о своей зависимости, чтобы надеяться когда-нибудь получить однозначный ответ. Было ли это потребностью заглушить боль после болезни и смерти матери.

Отчаянием от того, что его подверженная депрессиям юношеская любовь покончила с собой. Или же он попросту имел генетическую предрасположенность к безудержному пьянству.

— Привет.

Харри открыл глаза и поднял голову. Перед ним стоял Олег.

— Эйстейн сказал, что найдет тебя здесь. Как дела?

— По шкале от девяти до десяти...

— Девять, — закончил за него Олег их привычный диалог и кивнул на стакан. — И насколько ты пьян? — Харри пожал плечами: — Недостаточно.

Олег выдвинул стул и сел. — И как долго ты собираешься пить на этот раз?

— Ну... Других планов у меня на ближайшее время все равно нет, так что...