— Большинство сотрудников нашего отдела, как и вы, в прошлом работали в полиции, — говорил начальник отдела кадров. — Методы нашей работы во многом схожи с обычным полицейским расследованием. Задача экспертного отдела — устанавливать истинные обстоятельства дела, а не просто экономить деньги компании на страховых выплатах. Это означает, что теоретически расследование может пойти на пользу самому страхователю, и мы выплатим больше, чем планировали до проверки. Причем за свой собственный счет.

Клементс полуобернулся, кивнул и весело, с иронией улыбнулся Софи. Словно слова кадровика были их общей шуткой. Но Софи Гулльстранн шутку не разделила и улыбаться не стала, лишь коротко кивнув в ответ.

— Впрочем, в полиции, пожалуй, все устроено так же, — продолжал начальник отдела кадров. — Ведь одинаково важно выяснить, кто виновен, а кто чист.

Когда последовавшее за этим молчание затянулось настолько, что стало ясно: это был вопрос, а не просто утверждение, соискатель спокойно прокашлялся.

— Ну.

Снова пауза. Мужчина отвел взгляд от сидевших перед ним сотрудников и посмотрел прямо на Софи. Его голос звучал хрипло, он говорил медленно, но отчетливо:

— В полиции мы тратили больше времени на то, чтобы находить виновных.

Софи не смогла сдержать улыбки.

Руководитель отдела взял лежавший перед ним лист бумаги.

— Ваше резюме весьма лаконично, Холе. Итак, юридический факультет, Высшая школа полиции, затем должность следователя в отделе убийств здесь, в Осло. Но ваше имя частенько мелькало в прессе в связи с громкими делами. Полагаю, это далеко не все, что вы можете рассказать о тридцати годах вашей карьеры?

— Вы правы, далеко не все, — ответил он и повернулся к окну, словно уже всей душой стремился выбраться отсюда на волю. — Но это все, что я намеревался рассказать.

Софи внимательно разглядывала его. Разумеется, она читала о его жене, убитой в их собственном доме, — об этом знали все. Была ли это затаенная боль, которую она сейчас видела в его глазах, или же просто усталая меланхолия, с которой любят носиться и которую порой даже лелеют некоторые мужчины?

— Дела, о которых вы читали, мы по большей части раскрыли. Но были и другие, которые раскрыть не удалось. Если вы свяжетесь с людьми, которых я указал в качестве поручителей, они наверняка расскажут больше.

— Надо полагать, вы оставили контакты тех, кто настроен к вам благожелательно, — заметил начальник отдела кадров. — А о чем они предпочтут умолчать?

— О, не думаю, что они станут меня перехваливать. — Уголок его губы с неповрежденной шрамом стороны слегка приподнялся. — Но они вряд ли скажут вам, что я алкоголик.

В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз её нарушил непривычный для Софи звук — далекий приглушенный хлопок. Она посмотрела в окно. Там, в угасающем дневном свете где-то над Осло-фьордом, мерцали искры разорвавшейся ракеты — должно быть, остатки новогодних запасов двухдневной давности. Она терпеть не могла Новый год. Эрик, как обычно, успел набраться ещё до прихода гостей.

Начальник отдела кадров кашлянул.

— В завязке, надо полагать?

— Верно.

Кадровик и Клементс кивнули, словно это было хорошей новостью. Разговор зашел в тупик.

— Семья? — спросила Софи. — Простите, я не представилась: Софи Гулльстранн, заместитель генерального директора.

— Холост, вдовец, — ответил Харри Холе.

— Дети?

— Взрослый пасынок...

Холе осекся. Софи догадалась, что речь идет о ребенке, которого он не знал, стоит ли безоговорочно причислять к своей семье. Что ж, нетрудно было представить, что у этого человека за плечами бурная, беспорядочная личная жизнь. «Несерьезный мужчина» — как с осуждением назвали бы его её подруги.

— Родился и вырос в Осло, насколько я вижу. — Она кивнула на лист резюме.

— Родился в Оппсале, живу на улице Торвальда Мейера.

Ист-эндер. Район бедноты и рабочего класса. Это слово её подруги выплевывали с ещё большим пренебрежением, чем «несерьезный».

— Почему вы хотите работать именно у нас расследователем? То есть выявлять тех, кто пытается нас обмануть? — спросила она.

Софи заметила, как от её прямолинейности напряглись спины сидевших впереди мужчин, зато взгляд Харри Холе потеплел. Она так и думала: ему понравится прямой разговор.

— Потому что вы за это платите, — ответил Холе.

— В полиции тоже платят.

— Те, кто принимает решения в полиции, не хотят видеть меня, а я не хочу видеть их. Да и вы платите лучше.

— Вы в этом уверены?

— Если вы хотите, чтобы я работал на вас, вам придется платить лучше.

Она рассмеялась. Сидевшие перед ней мужчины удивленно обернулись. Софи Гулльстранн смеялась нечасто, и услышать её смех было редкостью.

— Как быстро вы сможете приступить к работе? — спросила она.

Холе пожал плечами и посмотрел на часы.

Джон Дейл стоял у балконной двери своей роскошной двухсотметровой квартиры на девятом этаже недавно построенного жилого дома. Перед ним лежал окутанный инеем и залитый лунным светом Фрогнер-парк[401]. Чуть дальше над городом и фьордом белой простыней стлалась морозная дымка.

Он пригубил «Монтгомери» и посмотрел на часы. Девушка, с которой у него сегодня было свидание, должна была прийти через полчаса, но он начал без неё. «Монтгомери» — сухой мартини, который помогал ему успокоить пульс в обществе. А ещё это давало повод порассуждать о том, что Монтгомери был английским генералом, который нападал на врага в пустынях Северной Африки только при пятикратном численном превосходстве. Это говорило не только о пропорции джина и вермута в его бокале, но и об излюбленной деловой стратегии самого Джона Дейла.

Дейл сделал себе имя — а когда требовалось, и кулаками пробивал дорогу — как боксер, тайно ставивший на собственные бои. Выигранные деньги он в какой-то короткий безрассудный период инвестировал в кино, но едва уцелел и вернулся к своей беспроигрышной стратегии: никогда не ставить, если шансы против тебя. Теперь он занимался криптовалютой, флиппингом квартир и краткосрочными займами на сером рынке, в основном кредитуя индивидуальных предпринимателей. И здесь перевес всегда был на его стороне. Банки мало что могли сделать, когда недобросовестные конторы объявляли о банкротстве, но если уж ты дал обещание Джону Дейлу, отделаться так просто не получалось.

Он сделал ещё глоток. Вкусно. Ах, год обещал быть просто отличным, особенно теперь, когда он снова холостяк. Жена — без пяти минут бывшая — удовольствовалась единовременной выплатой, подписала соглашение о неразглашении и теперь наверняка потягивала вино под зонтиком на Майорке.

Раздался звонок в дверь.

Он снова взглянул на часы. Рановато она. Он приложил указательный и большой пальцы к шее. Пульс слегка зашкаливал. Он подумывал о виагре, но решил, что это будет капитуляцией ещё до начала боя.

Он поставил бокал с мартини на кухонный остров и вышел в прихожую.

Камера видеонаблюдения над входной дверью на первом этаже показывала человека в куртке DHL и кепке; он держал картонную коробку и что-то на ней читал.

— Доставка для Джона Дейла.

Джон нажал кнопку домофона и стал ждать. Посмотрел на реликвию, висевшую под стеклом в рамке на стене рядом с дверью. Это был подарок от американского кинопродюсера, который хотел выкупить права на ремейк «Проповедника». По словам продюсера, это был один из двух оригинальных ножей из бальсового дерева, использовавшихся при съемках сцены убийства в душе в «Психо»[402], а второй экземпляр экспонировался в Музее кинобезумия в Портленде, штат Орегон. Впрочем, Дейл заметил с обратной стороны надпись «Психо 2», так что особой уверенности у него не было.

Он услышал, как в коридоре с тихим шорохом открылись двери лифта, и уже потянулся к замку, когда почувствовал легкое замешательство. Знакомое, но неуловимое ощущение, похожее на дежавю. Он нажал на ручку и толкнул дверь.