— Ладно, — сказал он. — Я согласен на сеанс терапии.

Роберт Брандт сидел совершенно неподвижно на жестком деревянном стуле. И все же его сердце колотилось так, словно он бежал.

Снаружи амбара уже стемнело.

Он держал в руках четырехметровый моток веревки, отрезанный от нейлонового троса, который лежал на брезенте перед ним вместе с рулоном армированного скотча, ножом и желтой бензопилой. На конце мотка была завязана скользящая петля. Или hangman’s noose — петля висельника, как более точно называли её там, где он жил в США. Если же ещё оставались какие-то сомнения в том, для чего она вскоре понадобится, ему достаточно было поднять глаза на железный крюк, ввинченный в одну из потолочных балок амбара.

Именно романтические представления отца о сельской местности, из которой когда-то эмигрировали его прадеды, побудили его купить одно из этих нелепых городских владений с бревенчатыми домами, дерновой крышей и изгородью из жердей. Первое, что сделал Роберт, унаследовав это убожество, — поставил письменный стол прямо под огромными солеными окороками отца, висевшими там годами. Ему нравилось писать и творить среди отрезанных частей тел.

Камера уже стояла на штативе, направленная на место казни, где он сидел. Свет от лампы резал глаза, даже несмотря на то, что он был в очках. Но это был хороший свет. Примерно таким он и воображал свет, который описывают в рассказах о клинической смерти.

Смерть. Он думал о смерти столько, сколько себя помнил. Он боялся смерти, но вместе с тем питал к ней странную тягу, точно так же, как другие дети мечтали о волшебных странах, о которых им рассказывали в сказках или показывали в кино. Для Роберта смерть была тем самым волшебным местом, и раз уж он сам не мог отправиться туда, ему хотелось быть рядом с теми, кто уходил, или — что ещё лучше — говорить с теми, кто там побывал. Марк Твен называл смерть величайшим даром, который может получить человек. Но это было сказано, когда умерла его сестра, страдавшая эпилепсией и шизофренией, а сейчас все было иначе.

Сценарий того, что должно было произойти здесь, был написан, и его следовало придерживаться, иного пути не было. У Роберта была роль и палача, и приговоренного к смерти.

Скоро он выбьет стул, на котором сейчас сидел, и висельная петля затянется вокруг шеи, перекрывая доступ кислорода человеку, который вовсе не желал умирать. Он воочию представлял себе ноги, отчаянно бьющие по воздуху в поисках опоры, содрогающееся тело, ведущее последнюю, безнадежную борьбу. И все же это был акт любви. Пусть принудительный, но неизбежный. Ибо любовь превыше всего.

Он поднялся на стул и продел веревку сквозь крюк в балке. Все было готово. Внутри него бушевала странная смесь страха, благоговения и возбуждения. Он где-то читал, что у повешенного в момент наступления смерти иногда возникает эрекция, но про палача там ничего написано не было.

Он замер и прислушался. Снаружи послышался скрип снега.

Трим Хёуген уже запыхался, тяжело поднимая и опуская ноги. Снег на склоне, ведущем к амбару, лежал такой глубокий, что он проваливался по колено. Идти оставалось ещё прилично — усадьба была огромной. И мрачной, с возвышающимися соснами. Единственный свет в саду исходил из узких окошек амбара, но зато он был ярким, словно внутри находилась съемочная площадка.

Эта ассоциация навела Трима на одну мысль, но не настолько сильную, чтобы заставить его остановиться. Ведь то, что гнало его вперед сквозь глубокий снег, было больше чем жадностью — это было вожделение, которое полуденная разрядка вовсе не утихомирила, а, наоборот, пробудила после долгой спячки.

В свете из окон амбара он заметил, что вокруг одной из сосен расчищен снег. У самого подножия дерева ствол был чем-то обмотан — похоже, скотчем. Чуть выше, примерно в трех метрах от земли, между этой сосной и соседним деревом была натянута веревка. Надо будет спросить Роберта Брандта, для чего предназначена эта конструкция. Из того, что он слышал, Брандт был настоящим эксцентриком. Как-то раз он подал заявку на финансирование документального фильма о смерти, не больше и не меньше. Трим не выступал консультантом по этой заявке, но запомнил её, потому что напыщенные формулировки зачитывали вслух в столовой под общий хохот. А вот о том, какова сексуальная ориентация Роберта Брандта, слухи умалчивали. Правда, поговаривали, будто молодой девушке-ассистенту продюсера заплатили за молчание, когда Брандт стал к ней приставать, но это звучало скорее как голливудские байки.

Трим взмок от пота под кучей одежды, когда наконец добрался до каменных ступеней и постучал в дверь амбара. Из-за собственного тяжелого дыхания он не мог расслышать, что происходит внутри, кроме какого-то скрежета ножек стула.

Пока он ждал, Трим решил все-таки сделать то, о чем раздумывал по пути, — попросить оплату авансом. В смысле, денежную оплату. А все остальное, если получится, пойдет бонусом.

Дверь отворилась.

Трим Хёуген открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог выдавить ни звука. Вместо этого он лишь уставился на то, что было направлено прямо на него. Мысль, которая мельком пришла ему в голову по дороге, наконец-то ударила со всей силы.

Ассоциация со съемочной площадкой. Учитывая все, что произошло за последние дни, это должно было послужить ему предупреждением.

Вторая мысль, поразившая его, заключалась в том, что помощи ждать неоткуда. Ведь он, разумеется, сдержал обещание, которое дал Брандту: никому не говорить, что направляется сюда.

То, на что он смотрел, было дулом револьвера.

И третьим, что его поразило, была рука, державшая этот револьвер.

Харри сидел в своем кабинете без окон и пристально смотрел на единственный источник света — экран компьютера, где было введено имя «Роберт Брандт». Он не нашел ничего ни в реестре судимостей, ни во внутренних отчетах полиции, но он этого и не ожидал, поскольку следственная группа уже рутинно проверила весь круг общения жертв, и Брандт нигде не всплывал. Но теперь его имя все же появилось в виде сноски к отчету более чем двадцатилетней давности, составленному неким Мортеном Рёрвигом из «Объединенного отдела профилактики правонарушений». Однако самого отчета не было — его, судя по всему, удалили.

Харри нашел номер Рёрвига и набрал его.

Рёрвиг уже был на пенсии и не помнил ни отчета, ни какого-то Роберта Брандта.

— По правилам мы удаляем все документы, в которых упоминаются имена несовершеннолетних правонарушителей, через пятнадцать лет после того, как им исполнится восемнадцать.

— Значит, Брандт мог совершать преступления по молодости?

— Да. Моя работа в качестве оперативного сотрудника по профилактике заключалась в том, чтобы вести дела несовершеннолетних правонарушителей, регулярно с ними беседовать. Пытаться найти с ними общий язык, избегая нравоучений. Стать тем, кому они со временем начнут доверять и к кому прислушаются. Поэтому мы старались привлекать на эти должности молодых полицейских, чтобы они могли стать для подростков хорошими старшими братьями или сестрами в среде, где полно дурных примеров для подражания.

— У меня был коллега, Ронни Стьянсен, который работал в вашем отделе в первый год после Полицейской академии.

— Да, верно. Трагедия с этой аварией. Да, погоди, теперь я вспомнил Брандта. Худой, такой немного странный творческий типаж?

— Похоже на то.

— Да, помню, он очень сильно привязался к Ронни. Даже чересчур сильно, можно сказать. Это вообще было его фишкой.

— Его фишкой?

— Детдомовец. Проблемы с привязанностью. Знаете, как бездомный кот, который плетется за вами до самого дома и просится внутрь? Он по ночам вскрывал машины, но ничего не крал. Просто сидел там, один-одинешенек на заднем сиденье. Он говорил Ронни, что машина для него — самое приватное место, даже более личное, чем дом. Ему казалось, что в машине он может стать ближе к её владельцу. Познакомиться. Если это был семейный автомобиль — а чаще всего так и было, — он мог почувствовать себя частью семьи. Дико, да? Но мы все порой бываем немного странными. Как бы то ни было, мне кажется, я помню, что у Брандта все сложилось нормально. В отличие от бедняги Ронни. Харри Холе, точно. Я не путаю, это ведь вы ехали с Ронни, когда он разбился насмерть?