– Добро пожаловать, ребята, – произносит директор на такой частоте, что всем приходится зажать уши ладонями. Мистер Сандерсон спешно поворачивает какую-то ручку, и директор угрюмо продолжает: – Невероятно печальные и трагические обстоятельства собрали нас вместе в этой комнате в первый день нового учебного года. Я уверен, вы все уже знаете, что наш будущий выпускник и президент клуба аудио – и видеолюбителей Генри де Росси скончался в пятницу ночью.

В толпе начинают перешептываться, а директор Хименес кивает, продолжая:

– Многие из вас его любили, и от имени сотрудников и администрации я хочу заверить вас, что «Фэйрпорт Хай» – безопасное место. У нас есть психологи, с которыми вы можете побеседовать в любой момент. Даже если вы не знали Генри лично, возможно, вам приходится молча преодолевать те же трудности, которые, должно быть, испытывал Генри. Самоубийство – это такая тема, которая…

– Самоубийство? – не выдерживаю я, и все, кто сидит ниже на трибунах, сворачивают шеи в мою сторону. Мэй бросает на меня строгий взгляд, и я бормочу извинения, стараясь вжаться в кресло и стать человеком-невидимкой.

Директор, который, очевидно, слышал мой импульсивный возглас, пристально смотрит на меня снизу вверх.

– Я знаю, что некоторые из вас присутствовали на месте трагедии и смогли рассказать полиции о событиях той ночи. Управление полиции Фэйрпорта постановило, что в дальнейшем дознании нет необходимости. – Он прочищает горло. – Я знаю, что слово «самоубийство» может вызвать отторжение. Но никто не проходит сейчас через такие испытания, как семья Генри, и я прошу вас лишь об одном – уважать их личное пространство и позволить им оплакать своего родного человека, такого яркого и талантливого. А теперь я приглашаю на сцену миссис Франклин.

Когда школьный психолог подходит к микрофону, я поворачиваюсь к Мэй и шепотом говорю:

– Это все какая-то хрень.

Мэй шикает на меня, но взглядом дает понять, что даст мне высказаться, когда все закончится.

Мы слушаем, как миссис Франклин сыплет какими-то статистическими данными, повторяя примерно то же, что уже сказал директор. Потом нас отпускают на первый урок, словно это обычный учебный день.

Едва мы вылетаем из спортзала, я хватаю Мэй за руку и пулей несусь в раздевалку.

– Генри в ту ночь явно не собирался совершать самоубийство, – шепотом говорю я. – Он пошел туда, чтобы снять документалку.

– Но ты правда думаешь, что его убили? – скептически спрашивает Мэй.

– Ну… нет, – признаю я, вспомнив Эми Парк, которая утверждала, что видела Генри на крыше в полном одиночестве. Если бы кто-то действительно его столкнул, неужели она бы этого не заметила? – Но, возможно, это был несчастный случай. Генри был конкретно не в себе перед тем, как… Он сказал, что видел кого-то.

– Кого? – вытаращив глаза, спрашивает Мэй.

– Он, э-э-э… – Я зажмуриваю один глаз. Если я скажу, что Генри якобы видел призрак миссис Блэкмор, будет ли это означать, что я плохо отзываюсь о покойном? Хотя, если начистоту, я и сама той ночью что-то видела. И это «что-то» заставило Калеба и остальных улепетывать с такой скоростью, словно от этого зависела их жизнь. – Он сказал, что там, среди развалин, видел миссис Блэкмор.

Мэй выгибает бровь.

– Я знаю, это… ты бы поняла, о чем я, если бы была там в пятницу, – говорю я, мгновенно пожалев о сказанном.

– Ты сказала, что понимаешь меня.

– Я знаю. Прости. – Мы спорили об этом всю прошлую неделю, и я обещала больше не поднимать эту тему. – Просто забудь. Само собой, ты была права, когда решила не ходить. – Я робко улыбаюсь и пихаю ее плечом, и мы вдвоем идем на первый урок.

Но, даже улыбаясь, я не могу перестать думать о той фигуре в черном. Я собственными глазами видела ее той ночью. По словам Генри, она знает, «что там похоронено». Черт, что он хотел этим сказать?

______

Приходит время ланча, и я жду Мэй возле шкафчиков, чтобы наконец выйти за территорию кампуса, о чем мы мечтали еще с девятого класса. Только что-то ее пока не видать. Я по глупости забыла сделать себе копию ее расписания, и мне приходится стоять там как полной неудачнице.

В этот момент в коридоре появляется Калеб. Он ловит мой взгляд и направляется в мою сторону. Мое сердце приходит в странный трепет. Я хочу разорвать зрительный контакт и сделать вид, что страшно занята, но под его пристальным взглядом впадаю в какой-то транс и не могу пошевелиться. Он идет ко мне, чтобы поговорить о той ночи? Я заправляю за ухо непослушную прядь и заставляю себя перевести взгляд на свою обувь. Когда я снова поднимаю глаза, Калеб идет уже не ко мне.

Он направляется к Виктории, которая стоит, прислонившись к шкафчику, в нескольких ярдах от меня. На ней короткое белое платье и туфли на каблуках, как будто она собралась на поздний воскресный завтрак. Похоже, она вполне оправилась после тяжких пятничных испытаний: волосы уложены волнами, на лице – свежий макияж.

Я даже не успеваю испытать чувство досады до того, как Виктория поворачивается в мою сторону и замечает, что я стою одна и как идиотка пялюсь на нее. Мое лицо вспыхивает. Черт тебя дери, Мэй, почему я должна стоять здесь в полном одиночестве?

Но Виктория не ухмыляется самодовольно и даже не смотрит как на врага – взгляд у нее, скорее, доверительный, как у человека, с которым у вас на двоих один секрет, но вы не можете о нем поговорить. На ее всегда таком спокойном лице появилось какое-то новое выражение. Беспокойство? Страх? Она поворачивается к дверям, ведущим на улицу, – длинные волосы струятся по спине, когда она семенит рядом с Калебом, оставив меня теряться в догадках.

Я достаю телефон и пишу Мэй:

Ты где?

Во вторник утром я просыпаюсь нереально рано, чтобы встретиться с Диего и остальными. Конечно, мне не терпится узнать, что же они хотят рассказать о той ночи, проведенной в развалинах, но живот у меня скручивает от волнения.

Естественно, когда я захожу в «Горячую кружку», единственный член клуба привидений, который уже там, это Калеб. Он сидит за большим столом в дальнем углу, и я делаю вид, что не замечаю его.

Я подхожу к стойке, за которой стоит хозяйка заведения Мириам, женщина слегка за тридцать в очках с фиолетовой оправой. Помахав мне, она продолжает обучать молоденькую девушку, которая спрашивает, чего бы я хотела. Видеть за стойкой, где должен стоять Генри, новую девушку – все равно что получить кирпичом по голове. Почувствовав внезапное головокружение, я раздумываю, не свалить ли вообще с этой встречи.

Но потом снова думаю о Генри и беру себя в руки. Его больше нет, и это полная бессмыслица. Я заказываю свой обычный латте под вымышленным именем с особо заковыристым написанием; если новая девочка не справится с ним, она не годится для этой работы.

Когда на двери звенит колокольчик, в кофейню входит Виктория на трехдюймовых платформах. Они стучат по плитке, когда она подходит к стойке и заказывает латте без сахара на соевом молоке, с ноткой корицы.

Я делаю шаг вглубь заведения, только чтобы не встречаться с ней, и тут же вспоминаю, что там меня поджидает другой дьявол. Тот, что лениво потягивает кофе, подперев рукой подбородок. Один глаз закрыт волосами, он выглядит так, словно у него нет никаких забот в целом мире, хотя его лучший друг, судя по всему, опасается за свою жизнь.

– Шерли через е,– громко произносит девушка за стойкой, избавляя меня от необходимости делать этот невозможный выбор.

Я беру свой напиток, разворачиваюсь и вижу Калеба, который смотрит на меня со своего места, изогнув бровь.

– Какие-то проблемы? – спрашиваю я, плюхаясь на стул в самом дальнем от него конце стола и копируя его вальяжную позу.

– По-моему, ты взяла чужой напиток.

– Определенно нет. – Я вызывающе делаю глоток латте, обжигая себе весь рот, и глаза мои тут же наполняются слезами. Я моргаю, прогоняя их, и вижу, как он смотрит на меня с чем-то вроде радостного изумления. – Важно сохранять анонимность, – говорю я, снимая крышку с этого сосуда с кофеиновой лавой. Я дую на нее, возвращаю крышку на место, и тут у меня заканчиваются причины не смотреть Калебу в лицо.