Она кивнула.

— Дронт очень высоко ценит себя. Он утверждает, что великолепный свадебный сундук «школы Учелло», который ныне хранится в Лувре, принадлежит его кисти. В прошлом году Дронт накупил дюжину почтовых открыток с его изображением и разослал их в виде рождественских поздравлений. Я одно время думала, он кончит в тюрьме, никто не знает, какая еще идея может прийти ему в голову. У венгров странное чувство юмора.

— Чему я свидетель, — сказал я.

— Он неплохо разбирается в химии. Ему доставляет удовольствие воссоздавать краски того времени, старить дерево и другие материалы. Он исключительно умен.

Дронт еще раз пошевелился и поднес руку к тому месту на голове, которое ушиб при падении.

— О Господи, — простонал он.

— Ты прав, — сказал я ему.

— Он говорит во сне, — отозвалась Глория. — Как и ты. На прошлой неделе проснулся и стал говорить какие-то дикие вещи. — Она обняла меня, словно желая защитить от кого-то.

— Какие вещи?

— «Они убьют его, они убьют его».

— Я никогда не говорю во сне, — сказал я. Но она была права. Три ночи подряд я просыпался от кошмаров, в которых мне виделся Джим Приттимен. «Они убьют Джима!» — вот что я кричал. Пробуждение хорошо запомнилось мне. Во сне, когда я кричал прохожим, никто из них не обращал на меня внимания.

— Посмотри на эти снимки, — сказала Глория, роясь в куче старых фотографий, грудой сваленных на колченогом столе. — Взгляни, каким он был симпатичным жеребцом.

В группе из полудюжины молодых людей и мужчин постарше, чьи лица мне были хорошо знакомы, стоял молодой, стройный, атлетически сложенный Дронт. Трое сидели на плетеных стульях на фоне садовой хижины. Человек в переднем ряду держал шест с табличкой «Пруссаки».

— Должно быть, команда на теннисном турнире, — объяснила Глория. — Он прекрасно играл в теннис.

— Что-то вроде, — согласился я, хотя знал, что на самом деле ничего подобного. Человек в годах — ровесник моего отца — был старым берлинским сотрудником, по имени Ланге Коби, а его «пруссаки» — разведгруппа, которую он запускал в русскую зону Германии. Значит, Дронт в свое время был агентом.

— Дронт работал с твоим отцом? — спросил я ее.

— В Венгрии? — Я кивнул. — Ты думаешь, по сбору данных? — Она предпочитала изъясняться достаточно точно. — Насколько я знаю, нет. — Она взяла у меня снимок.

— Вот это американец, Ланге Коби, — показал я ей.

Теперь она уставилась на фото с вновь пробудившимся интересом, поскольку поняла, что все изображенные на ней — полевые агенты.

— Да, он значительно старше всех остальных. Еще жив, не так ли?

— Живет в Берлине. Порой я навещаю его. Мой отец терпеть не мог Ланге.

— Почему?

— Он терпеть не мог всех американцев, которыми руководил Ланге. Обычно отец говорил: «Американские немцы — то же самое, что немецкие американцы». Он испытывал неприязнь к ним.

— Я никогда раньше не слышала, чтобы ты критиковал своего отца, — сказала Глория.

— Может, у него были причины для такого отношения, — возразил я. — Пойдем.

— Ты уверен, что с Дронтом будет все в порядке?

— Еще как, — сказал я ей.

— Он тебе понравился, не правда ли?

— Да, — ответил я.

При этой первой встрече он мне в самом деле понравился. Должно быть, у меня тогда крыша поехала.

— Вроде все прошло хорошо, — со сдержанной гордостью сказал Дики Крайер. Он притащил с собой снимки и теперь, разложив их на полу, рядом с ножками своего великолепного стола розового дерева, изучал подборку.

Я тщетно старался разобрать каракули, которые успел набросать во время хаотичного обмена мнениями, что всегда было фирменным отличием наших сборищ по вторникам. И совершенно не обращал внимания на Дики, — глянув на него мельком, я только хмыкнул, а такие вещи он всегда замечал.

— Вот я и говорю, — медленно повторил Дики, даря мне добродушную улыбку, — по-моему, все прошло хорошо. — Мне пришлось изобразить удивление. — …На общедепартаментском сборище. — Он постучал по стеклу медного барометра, который недавно дополнил убранство его кабинета. Впрочем, может быть, прибор показывал температуру или время в Нью-Йорке.

— Ах да, — сказал я. — В самом деле, просто отлично.

Почему бы и не доставить ему небольшое удовольствие? То, что Дики Крайер, мой непосредственный босс, называл «общедепартаментским сборищем», имело место утром каждого вторника в одном из конференц-залов. В свое время подобные встречи проходили в кабинете Дики, но с тех пор империя контролеров германского отдела значительно выросла и нуждалась в гораздо большем помещении, потому что каждое вторничное утро Дики предоставлялась возможность повторить ту лекцию, которую он читал мандаринам из Форин Офис. Сегодня он решил воспользоваться фотографиями, сделанными со спутников, и яркими цветными диаграммами — разнообразные шрифты, жирные линии и четкие графики были подготовлены новым «департаментом искусств», из состава которого явился «оператор» и сел за проектор. Дики водил по экрану телескопической указкой и оглядывал темную комнату, чтобы никто не осмелился закурить.

Сходка также предоставляла Дики возможность распределить задания подчиненным, разобрать споры между ними и начать обдумывать еженедельный отчет, который незамедлительно должен лечь на стол генерального директора утром в пятницу. О необходимости подумать над ним он и сказал мне, потому что, как правило, писал их я.

— Дело просто в том, что необходимо преподнести им всем мотивации, — сказал Дики, расположившись за столом розового дерева и начиная разгибать скрепку для бумаг. — Я хочу, чтобы они почувствовали себя…

— Частью команды, — закончил я его мысль.

— Совершенно верно, — согласился он. Затем, отметив, что, по его мнению, в моем голосе была нотка сарказма, он нахмурился. — Даи тебе самому не мешало бы подумать о том, чтобы тоже стать частью команды, Бернард, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я, — но школа, в которую мне довелось ходить, не особенно заботилась о воспитании командного духа.

— Та паршивая школа в Берлине, — вспомнил он. — Никогда не мог понять, почему твой отец отрядил тебя в эту маленькую местную школу. Разве там не было школ для детей британских офицеров?

— Он считал, что так я усовершенствую свой немецкий.

— Что и произошло, — признал Дики. — Но должно быть, ты там был единственным англичанином. И, должно быть, чувствовал себя одиноким, Бернард.

— Пожалуй, так оно и было.

— Я знаю, ты гордишься этим. Но одиночество ни к чему хорошему не приводит, Бернард. И мне бы хотелось, чтобы ты это понял.

— Мне нужно получить от тебя замечания, Дики.

— Замечания?

— Да, для отчета ГД.

— Сегодня замечаний практически не будет, Бернард, — гордо сказал он. — Я все выложил по ходу разговора сегодня утром. Импровизировал прямо на ходу.

О Господи! Мне следовало слушать, что он там нес.

— Хоть какие-то приблизительные наметки.

— Так прямо и напиши, как я все излагал.

— Дело в том, что надо кое-что выделить, Дики.

Он отбросил в пепельницу наконец выпрямленную скрепку и пристально взглянул на меня. Слова о том, что «надо кое-что выделить», были для Дики признанием полного невежества. И я торопливо добавил:

— Чисто технически.

Дики несколько смягчился. Он любил, когда что-нибудь требовалось только «чисто технически». Выступления Дики представляли собой пространное подведение итогов ежедневной работы в офисе. Но теперь он решил — продвижение к вершинам лежит на путях высокой технологии. И стал экспертом мелкого калибра — со временем станет крупным — по таким вопросам, как «интерпретация фотоснимков, полученных с помощью беспилотных летательных средств», а также «оптических камер, сканеров и радарных сенсоров, которые обеспечивают изображения в монохроме, в цвете, в искусственной раскраске и инфракрасных лучах».

— Думаю, что объяснил все исчерпывающе, — сказал Дики.