— Ну и ну, — сказал я. — Пробирает до костей.

— Этому дому сто пятьдесят лет, — ответил он, утирая с подбородка струйку бренди. — А стены в метр толщиной, мой дорогой.

Глория засмеялась.

— Так может, зайдем внутрь? — предложила она. Я видел, что его манера поведения ей не кажется необычной.

Он аккуратно примерился, чтобы без помех пройти в дверной проем, но стукнулся о косяк и приложился головой к филенке.

Несмотря на протестующие крики хозяина, Глория отправилась на кухню мыть тарелки. Решив доказать ему свое добродушие и безобидность, я попытался последовать за ней, но он остановил меня, резко дернув за рукав.

— Оставь ее в покое, дорогой, — хрипло сказал он. — Она все равно будет делать то, что хочет. Жу всегда была такой. — Он налил мне еще вина и выдернул пробку из бутылки с бренди. — Она прекрасная девочка.

— Да, знаю, — сказал я.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? — Голос у него был мягким, но смотрел он на меня жестко и строго. Он видел, что я все время настороже, и похоже, это забавляло его.

— Да, понимаю.

Внезапно Дронт погрузился в молчание. Через стеклянную дверь он смотрел на сияние, заливавшее холмы: оранжевые и синеватые сполохи, порой ближе к нам от фар пролетающих машин внезапно вспыхивало свечение, как от светлячка летним вечером, потом оно исчезало. Это удивительное зрелище, казалось, заставило его глубоко задуматься. Может быть, потому, что он большую часть дня проводил, изучая простирающийся перед ним пейзаж, приглядываясь к его цвету, очертаниям, деталям. Когда Дронт снова подал голос, он был мягким и грустным.

— Лови каждую минуту, — сказал старик. — Ты понимаешь, что в конце концов потеряешь ее?

— Неужто? — Я приложил усилие, чтобы мой голос не дрогнул.

Отпив бренди, он грустно улыбнулся.

— Она конечно же обожает тебя. Как только вы вошли в дом, я увидел это по ее глазам. Она их не сводит с тебя. Но Жу всего лишь ребенок. Сколько тебе лет? За сорок?

— Да, — сказал я.

— Она решила пойти в университет. И ты не переубедишь ее. Жу будет ходить на занятия. И там встретит мальчика своих лет. Поскольку они будут учиться вместе и сидеть бок о бок, выяснится, что их скороспелые мнения и детские точки зрения совпадают. А мы для них древние окаменелости. Мы — часть другого мира. Мира динозавров. — Он взболтал бренди в стакане и отпил еще глоток. Он впал в возбужденное состояние. Его дружеские слова причиняли мне боль. Но спорить с ним было трудно.

— Большое спасибо, Дронт, — сказал я ему. — Но, насколько мне видится, вы действительно, вне всякого сомнения, старый тиранозавр, а я яркая молодая личность в расцвете лет. Глория же юная дева, которой предстоит повзрослеть.

Он разразился таким хохотом, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, и ухватился за мое плечо, чтобы не свалиться.

— Жу, дорогая, — радостно заорал он так громко, чтобы она могла услышать его на кухне. — Где ты нашла этого лунатика?

Она появилась в дверях, вытирая руки кухонным полотенцем с изображением Моны Лизы, курящей толстую сигару.

— У тебя что, такая диета, Дронт? — спросила она. — Зачем тебе три дюжины яиц?

Несколько мгновений он не мог найти слов, но потом, запинаясь, ответил, что это лучшие яйца, которые ему когда-либо доводилось есть в жизни, и ими его время от времени снабжает сосед-фермер.

— Возьми часть себе, — предложил он.

— Я не поклонница яиц, — сказала Глория. — Да и твое здоровье они не укрепляют.

— Чушь, дорогая. Полная чушь. В свежих яйцах, сваренных всмятку, самый легкоусваиваемый протеин. Я люблю яйца. И есть много отличных способов готовить их.

— К тому времени, когда ты одолеешь последние яйца из трех дюжин, их уже нельзя будет считать свежими, — с неоспоримой женской логикой сказала Глория. Она улыбнулась. — Мы должны покинуть тебя, Дронт.

— Присядь на минутку, дорогая, — взмолился он. — У меня теперь так редко бывают гости, а ты еще не рассказала мне последние новости о твоих родителях, обо всех наших общих друзьях в Лондоне.

Последующие десять минут были отданы семейному разговору. Мелким подробностям зубоврачебной практики отца Глории и благотворительным комитетам матери. Дронт слушал ее с горящими глазами.

Ровно в 10.25 — я как раз посмотрел на часы — Дронт поднялся в полный рост, выпил за здоровье «Жу и ее лунатика» и, опустошив до дна свой стакан, с ужасающим грохотом повалился на пол. Стакан разлетелся в куски, и полено, на которое выплеснулось несколько капель бренди, вспыхнуло ярким пламенем.

Глория посмотрела на меня, ожидая, что я приведу старика в чувство, но я только пожал плечами. После того как, засопев, он поерзал, устраиваясь на полу, она убедилась, что дядя жив и ему ничто не угрожает. Расположившись на коврике перед огнем, он громко захрапел. Попытки Глории его разбудить кончились неудачей.

— Я не должна была приносить бренди, — посетовала Глория. — У него печень отказывает.

— Понятно почему, — сказал я.

— Мы должны дотащить его до постели. Попробуем вдвоем поднять его, — предложила она.

— Похоже, ему и тут удобно, — возразил я.

— Ты — бессердечная свинья, — укорила меня Глория. Пришлось стащить с него ботинки, доволочь до спальни и взгромоздить на кровать.

В маленькой спаленке меня ждал еще один сюрприз. Тут тоже стоял рабочий стол. Он был завален баночками с краской, здесь же лежала кухонная мерная ложка, находилась бутылка уксуса и сосуд с льняным маслом. Верх одной жестянки был затянут марлей, сквозь которую процеживались сырые взбитые яйца, а в мусорной корзине под столом валялась скорлупа не меньше полудюжины яиц. Прислоненная к стене, стояла деревянная панель, незаписанная, гладкая, сверкающая тщательно подготовленной грунтовкой.

— Что это, черт возьми? — спросил я, разглядывая у стола неоконченную работу. Она разительно отличалась от всего, что мы видели в гостиной и в студии: уличная сцена в стиле Ренессанса, написанная на длинной деревянной доске футов пяти в длину. Цвета были яркими и необычными, а рисунок безукоризненным. — Какая странная гамма, — сказал я.

— Это всего лишь подмалевка, — объяснила Глория. — Сверху ляжет цветная лессировка[310], тогда краски обретут глубину и свечение.

— Похоже, ты в курсе дела.

— В Ницце мне случалось бывать у него на подхвате. Я привыкла днем забегать к нему. Он очень добрый человек. И милый. Ты знаешь, что это за техника? — спросила Глория.

— Насколько я понимаю, темпера размешана на яичных желтках. Но почему такая длинная панель?

— Она предназначена для сундука, который во времена Возрождения преподносился в приданое.

— Не понимаю.

— Он рисует подделки. И продает их через маклера в Мюнхене.

— Ему удается одурачивать покупателей?

— Подлинность подтверждают международные эксперты. Часто работы Дронта покупают и известные музеи.

— И ему это сходит с рук?

— Это у него новая… еще неоконченная. Ее еще предстоит покрыть лаком, нанести кое-какие повреждения и состарить.

— И музеи верят? — продолжал я вопрошать.

— Их директора не святые, Бернард.

— Вот так и создаются мифы! Значит, Дронт богат?

— Нет, он очень долго трудится над каждой работой, а маклеры платят не много: у них есть и другие желающие сбыть товар.

— Тогда зачем?..

— …он этим занимается? — закончила она мой вопрос. — Возможность дурачить людей… обманывать их, вводить в заблуждение — вот что доставляет ему удовольствие, веселит его. Он может быть и жестоким. Когда ты узнаешь его поближе, может, поймешь, что сделало Дронта таким.

Старик застонал, казалось, он собирается проснуться, но вместо этого повернулся на другой бок и снова уснул, тяжело дыша. Склонившись над ним, Глория нежно погладила его по голове.

— Все доходы достаются маклерам. Бедный Дронт.

— И ты все это знала? И специально поддразнивала его насчет тех яиц в холодильнике?