Старый добрый бедняга Грип. Он сидит на стуле передо мной и выглядит таким напуганным. И у него, конечно, есть на то причины. Сначала я рассказываю ему о своем кинопроекте. О том, что речь в нем идет о блестящем, но непризнанном и одиноком практикующем гинекологе, который безответно влюблен в красивую беременную жену своего сводного брата — фотомодель. Чтобы заглушить депрессию, гинеколог подсаживается на самодельный наркотик и оказывается на грани психоза, когда его брат с женой приходят к нему на последнее ультразвуковое исследование. Гинеколог заявляет, что плод в опасности, нужно действовать быстро, и вводит женщину в наркоз. Проснувшись, она обнаруживает, что осталась одна в частной клинике, запертой на ночь. Она не понимает, что произошло, но видит, что по-прежнему беременна, несмотря на швы после операции. Она добирается до дома, но там никого нет. На следующий день она заявляет о пропаже мужа, и полиция отправляется на его поиски, как и на поиски брата, который тоже исчез. Женщина идет в государственную больницу, чтобы проверить, не пострадал ли плод после вмешательства. Пока она лежит там, полиция находит машину её мужа на пустынной дороге. Они вскрывают багажник и обнаруживают обезглавленное тело супруга, у которого в локтевом сгибе лежит плод. В этот самый момент его жена лежит с закрытыми глазами на процедуре УЗИ. Она слышит, как обычно спокойная акушерка вскрикивает, выбегает наружу и зовет врача. Женщина открывает глаза и поворачивает голову к монитору. Там она видит расплывчатый, нечеткий силуэт чего-то, напоминающего человеческую голову. Это дает старт полицейской охоте на гинеколога, а также его череде зверских убийств бывших пассий и их партнеров.

Грип, естественно, выглядел потрясенным, иное меня бы просто разочаровало. Затем я показываю ему проявленную пленку с повесившимся Робертом. Ему страшно, ведь он прекрасно понимает: я не могу просто показать ему кадры, разоблачающие того, кто стоит за убийствами членов съемочной группы, а после взять и отпустить его.

Утренняя летучка превратилась в странное зрелище.

— Это самый настоящий саботаж, — сказал Скарре после того, как Харри изложил свои сомнения. — Мы должны направить ресурсы на доказательство нашей рабочей гипотезы, а не подрывать её. Общественности сейчас нужно подтверждение, что Брандт и был убийцей, а мы шли по его следу. Посеять сомнения прямо сейчас — значит разжечь страх, что безумный убийца все ещё на свободе, и создать впечатление, будто мы не умеем выполнять свою работу.

— Это политика, и она выше нашего уровня доходов, — сказала Катрине. — Наша работа — искать истину. Пока сверху не поступит иных распоряжений, страхи общественности и впечатление о нас отходят на второй план.

— Само собой, — сказал Скарре. — Я говорю лишь о моменте времени. То, что у Холе есть сомнения, это... интересно. Но то, что это Брандт, по-прежнему настолько очевидно, что сейчас нам следует бросить все силы на укрепление доказательств, а не на их ослабление. Это работа адвокатов, которым за это переплачивают. Если вопреки всему мы увидим, что улики указывают в другую сторону, тогда и построим новую гипотезу. Но не сейчас.

— Это ошибочное умозаключение.

Остальные с изумлением повернулись к Олегу.

— Но это ведь само собой разумеется, — сказал он и покосился на Харри, который коротко кивнул, словно говоря: «Давай, продолжай».

— Брандт мертв, — сказал Олег. — Так что если он виновен, у нас вагон времени, чтобы проверять другие версии и ошибаться. Но если это кто-то другой, то времени у нас чертовски мало. Потому что он убьет снова.

Кажется, я нажил себе врага в лице этого Скарре, — заметил Олег, ведя машину в сторону Яра.

— Значит, ты на верном пути, — сказал Харри. Дальше они ехали молча.

На верном пути.

Харри не знал, только ли ему показалось, что эти слова повисли в воздухе, поскольку судить о душевном состоянии Олега было трудно.

Не знал он и того, понял ли Олег, что сам Харри сыграл свою роль в том, что Хильде Витт разорвала с ним отношения.

Опыт Харри подсказывал: если тему можно не трогать, лучше её не трогать. Олег был точно таким же. Харри сделал вдох. Олег сделал вдох. Никто не проронил ни слова.

Они оставили все как есть.

Черно и «Полковник» негромко переговаривались, когда Харри и Олег без пяти десять подошли к павильону А. «Полковник» накинул серое шерстяное пальто поверх спортивного костюма «Адидас», Черно был в шортах и легкой куртке, выдыхая поочередно то пар от мороза, то табачный дым. Харри не знал, только ли из-за разницы в росте у него инстинктивно возникло ощущение разницы в их статусе. Во всяком случае, Черно держал шею прямо, в то время как художник по свету говорил куда-то в пустоту, даже не глядя на своего оператора.

— Добрый день, господа, — прогремел «Полковник», его раскатистые «р» разорвали утреннюю тишину.

— Добрый день, — сказал Харри. — У нас встреча с Кидой Ширер. В её вагончике.

— Киде выделили вагончик? — Черно посмотрел на «Полковника».

— Антоновский, — ответил «Полковник» и щелчком отбросил окурок. — Пошли, я покажу. — Он просто зашагал вперед, а Харри с Олегом пристроились следом.

— О чем вы собираетесь говорить с Кидой? Теперь-то, когда дело раскрыто.

— Все ещё остаются вопросы без ответов, — сказал Харри. — Например, какой мотив мог быть у Брандта.

— Чтобы его заметили, — сказал «Полковник».

Ответ прозвучал так быстро, что Харри опешил. — Его самого или его фильмы?

— Это одно и то же, — сказал «Полковник», поворачивая за угол.

— Хм. Не мог бы ты пояснить это применительно к Брандту?

«Полковник» замедлил шаг. — Послушай. Роберт Брандт был чудиком, в нашей маленькой киносемье его никто особо не любил. На то есть масса причин, и некоторые из них тянутся из прошлого. Но никто и подумать не мог, что он настолько безумен.

— Когда ты говоришь, что его не любили, значит ли это, что его... ненавидели? И если да, то почему именно, если конкретно?

«Полковник» пожал плечами. — Моя работа окончена, так что можешь спросить Черно. Или Фелицию Хени.

— А ты сам, ты его ненавидел?

— О, я уже перерос это, — зло ухмыльнулся «Полковник».

— Что именно перерос?

«Полковник» остановился возле двух белых автодомов. На двери одного из них красовалось имя Антона Вама.

— Пустяки. У нас с Черно была идея фильма, которой он по глупости поделился с Робертом и Антоном на вечеринке в Пайнвуде. Четыре месяца спустя они пришли к нам и спросили, не хотим ли мы уйти из проекта «Окончательный монтаж» и стать вместо этого художником по свету и оператором на картине под названием «Проповедник», сценарий к которой написал Роберт, а режиссером должен был выступить Антон. Оказывается, Трим Хёуген из Кинофонда решил выделить деньги именно на неё, а не на «Окончательный монтаж». Уйти из «Окончательного монтажа» было предательством, но мы согласились и подписали контракт. Нам обоим позарез нужны были деньги, ведь мы с Черно как раз вскладчину купили квартиру, которая была заложена по самые уши. Когда я прочитал сценарий, то сразу понял, что они украли нашу идею. Я прямо им об этом заявил, они особо не отпирались и пообещали, что к вопросу об авторстве в титрах мы ещё вернемся. Но когда «Проповедник» совершенно неожиданно выстрелил и принес кучу денег, они стали утверждать, будто это изначально была их идея, а нам они поддакивали лишь потому, что мы были нужны им для съемок. — «Полковник» пожал плечами. — Да и, возможно, это действительно была их идея. Полной копией фильм ведь не являлся. Может, наша задумка просто натолкнула их на мысль. Так что, как я и сказал, пустяки.

— Уверен?

Вместо ответа «Полковник» сжал кулак, ухмыльнулся и постучал в дверь вагончика Антона Вама. Открыла Кида Ширер.