— Висит на Британском Адмиралтействе.

— Эти русские заставляют себя ждать. — Он полез в карман.

— Нас это устраивает, — сказал Брет. — Мы знаем, где они находятся. — Предостерегающим жестом он поднял руку. — Прошу вас, не курите, Сильви. Дым действует на мое обоняние.

Бернстайн остался сидеть в нерешительности, словно бы прикидывая, что лучше: то ли выйти и покурить на холоде, то ли расслабиться в тепле салона. Брет, понаблюдав, как он сплетает и расплетает пальцы, после пяти минут молчания спросил:

— С вами все в порядке?

— Я медитирую, — сказал Бернстайн.

— Прошу прощения.

— Все о'кей.

— Вы серьезно занимались буддизмом? — спросил Брет.

— Ага. Во Вьетнаме. Точнее, дзен-буддизмом. Я жил с симпатичной камбоджийской девочкой, которая научила меня искусству медитации. И я серьезно увлекся.

— Вы же еврей.

— Вера не является чьей-то исключительной привилегией, — сказал Бернстайн. — Умение медитировать помогло мне, когда я попал в плен.

— Вас взял в плен Вьетконг?

— Всего лишь на двенадцать часов. Они допрашивали меня. — Он помолчал несколько секунд, словно даже слова эти причиняли ему боль. — Когда я снова пришел в себя, стояла темнота; мне удалось освободиться от веревок и уползти в джунгли.

— Я не знал, Сильви.

— Кому вообще хочется что-то знать о Вьетнаме? Ребят, которые дрались там, поносили все кому не лень, от Белого дома до либеральных изданий; это было подло и низко. Поэтому я и уехал и обосновался в Европе.

— Посмотрите на ту молнию. Похоже, что скоро тут заштормит основательно. Как бы вам понравилось в такой вечер оказаться в море?

— Она до самого конца так и продолжала видеться с тем парнем, с Кеннеди.

Брет вскинул голову резким движением, которое выдало его удивление.

— Она поклялась, что с ним все кончено.

— Много ли мужей шлют своим женам дюжину темно-красных длинных роз с приглашением на чашку чая?

— Вы уверены?

— Цветочник не сомневается.

— Что вы хотите этим сказать?

— Брет, когда у меня случались трудные времена, порой для разрядки я брался за бракоразводные дела. И возможно, я смог бы получить оплаченный счет за эти розы, если он вам так нужен.

— Нам придется как следует вытряхнуть этого Кеннеди, — сказал Брет.

— Мы ничего не обнаружили в последний раз. Мы проверили его квалификацию как медика и данные по военной службе. В клинике, где он работает, говорят, что он трудолюбив и отличается чувством ответственности. Да и во всяком случае несколько поздновато, не так ли? — сказал Бернстайн. — Она уже вступила на свою тропу.

Брет посмотрел на него. Он говорил ему только то, что тот должен был знать, но Сильви Бернстайн провел всю жизнь в мире разведки. Он понимал, что происходило.

— Тем не менее мы должны все выяснить, — бросил Брет.

— Кеннеди по чистой случайности столкнулся с ней на вокзале Ватерлоо, разве не так? — Бернстайн потер подбородок. Щетина у него была жесткой и нуждалась в бритве. — Нечаянная радость: есть такое выражение, которое я где-то вычитал.

— Она очень привлекательная женщина, — сказал Брет, повторяя то, что Бернстайн утверждал неоднократно, но отбрасывая мысль, что она могла пользоваться своими внешними данными как приманкой.

— А он в самом деле очень толковый психиатр. Но неужели он из тех типов, которые могут подцепить женщину на вокзале?

Брет по-прежнему отказывался принимать такое объяснение.

— То была особая ситуация, Сильви. Дочь Кеннеди сбежала. Вы же говорили с копом на станции. И вы сказали…

— О'кей, о'кей. На самом деле то была дочь его кузена, а сам Кеннеди канадец. Так что проверить всю его подноготную было нелегко. А парень, который называется копу ложным именем, с тем же успехом может представляться выдуманным именем кому угодно. Но чего ради я должен просто излагать вам все эти данные? Я нуждаюсь в деньгах.

— Мы, скорее всего, подумаем, что с ним делать дальше, — пробормотал Брет, словно ему впервые пришла в голову эта мысль. Предварительное расследование данных по Кеннеди не принесло ничего, что можно было бы вменить ему в вину, кроме разве иностранного происхождения, но подлинность его — особенно по отношению к тем, кто привык много путешествовать, — установить было затруднительно. Может, ему стоило бы быть более проницательным с самого начала, но он был столь потрясен одной лишь мыслью, что Фиона может изменять мужу, что толком и не сообразил провести полное расследование по этому человеку. Но разве все это и не бросалось прямо в глаза, как очевидность? Если уж КГБ использовал ее для масштабных дел, совершенно естественным было бы поместить кого-то рядом с ней. Любовника! В этом направлении обычно и работали мозги у чиновников КГБ. — Проведите полное расследование, — сказал Брет. — Проверьте данные о его рождении, что на него есть в компьютерах канадской полиции, да и в Вашингтоне тоже. Проверьте, где и как он изучал медицину, как служил в армии. Пусть кто-то переговорит с его коллегами, соседями, друзьями и семьей: по полному ранжиру. Ваша методика действий принесет более быстрые результаты, чем если бы я обратился по официальным каналам.

— Что мне надо искать?

— Иисусе небесный, Сильви! Ну представьте себе, что этот парень Кеннеди — подставная фигура КГБ?

— О'кей. Постараюсь сработать как можно быстрее, Брет, но в таких делах нельзя слишком гнать, если не хочешь засветиться, а насколько я знаю, вы хотите все сделать в полном секрете.

— Дюжина красных роз, — сказал Брет. — Может быть, удастся выяснить, что они поступили от ее сестры или отца.

— Думаю, что с удовольствием размял бы ноги, — сказал Бернстайн. Ему казалось, что у него перехватит горло, если он сейчас же не закурит.

Лондон. Май 1983 года

Бегство Фионы — несмотря на то, что департамент по своим каналам приложил немало усилий, чтобы ни слова не просочилось ни в прессу, ни на ТВ, — произвело подлинную сенсацию в департаменте.

Из всех сотрудников департамента на сегодняшний день Брет Ранселер был единственным свидетелем того, как разворачивалась история Фионы Сэмсон. Временно приставленной к нему в роли секретарши оказалась девятнадцатилетняя блондинка, «строевой офицер» по имени Глория Кент. Брет специально добился, чтобы к нему отрядили эту бросающуюся в глаза своей привлекательностью девушку-стажера, ибо ее присутствие врачевало его «эго», претерпевшее такой урон после ухода жены. Сидя в кабинете Брета, Глория Кент оказалась первой, кто услышал об аресте Бернарда Сэмсона в Восточном Берлине. Она пришла в ужас.

Глория Кент влюбилась в Бернарда Сэмсона со всем пылом школьницы, как только впервые увидела его в конторе. Скорее всего, все ее эмоции отражались у нее на лице, когда она доставила Брету Ранселеру эту печальную новость, ибо, пробормотав сквозь зубы проклятие, он заверил ее:

— С мистером Сэмсоном все будет в порядке.

— Кто сообщит его жене? — спросила Глория.

— Садитесь, — сказал Брет. Глория подчинилась. — В соответствии с имеющейся у нас последней информацией, — произнес Брет, — миссис Сэмсон также находится в Восточной Германии.

— Ее машина осталась на стоянке, и под «дворником» у нее куча штрафов.

Брет не обратил внимания на эту деталь.

— Я бы не хотел, чтобы эти известия разносились по конторе, мисс Кент. Сообщаю вам об этом, ибо буду нуждаться в ваших услугах, когда нам вместе придется утихомиривать страхи и прекращать глупые слухи. — Он посмотрел на нее: она кивнула. — Нам придется признать, что миссис Сэмсон в самом деле сбежала, но у меня нет никаких оснований считать, что муж принимал участие в ее замыслах.

— Что же будет с ее детьми?

Брет кивнул. Мисс Кент соображала быстро и толково: как раз это и было одной из проблем, которые Брету предстояло решать.

— С ними нянечка. Я пытался дозвониться до сестры миссис Сэмсон, Тессы Косински, — но там никто не отвечает.