— Тот банк, — сказала она, скользнув между простынями и прижавшись ко мне. — Ты выяснил, кому он принадлежит?

— Банк? Шнейдера, фон Шильда…

— И Вебера, — продолжила она, все еще улыбаясь тому, какая она умная, и шутке, которая вот-вот должна была последовать. — Тот, тот самый банк, мой дорогой. Знаешь, кому он принадлежит?

— Не мистеру Шнейдеру — мистеру фон Шильду — мистеру Веберу?

— Твоему драгоценному Брету Ранселеру, вот кому.

— Что?

— Я так и знала, что ты тут же проснешься.

— Я уже проснулся.

— Во всяком случае, он принадлежит семье Ранселера.

— Как ты это выяснила?

— Для этого мне не нужно было шарить по «Желтой субмарине», дорогой. Эти данные общеизвестны. Даже немецкие банки обязаны подавать декларации от имени владельцев. Мой преподаватель экономики извлек эти сведения из набора самой обыкновенной информации по банкам. Полчаса тому назад он позвонил мне и сообщил.

— Я должен был бы сам проверить.

— Ну, ты этого не сделал, так это сделала я, — хихикнула она совершенно по-детски.

— Какая ты умная девочка, — сказал я.

— Значит, ты это заметил?

— Что ты девочка? Да, заметил.

— Подожди, не надо… то есть пока не надо.

— Значит, семье Ранселера?

— Ты хочешь подробности? Держись за шляпу, мой любимый, сейчас они последуют. В 1925 году человек по имени Сайрус Ранселер купил пакет акций калифорнийской банковской группы. Брет и его брат работали с ними, предполагаю, осуществляли управление или что-то такое. Подробности могу уточнить… Во время Второй мировой войны старик умер. В соответствии с завещанием доля акций перешла в некий фонд, доходами с которого пользовалась мать Брета. В результате запутанного разделения акций, слияний и разводов в 1953 году этот калифорнийский банк стал частью «Калибанка Серко (международного)», который скупил всю банковскую группу. И пакет акций, которым они завладели, обеспечил им главенствующее положение у Шнейдера, фон Шильда и Вебера.

— И это все?

— Он говорит, что ему нужно что-то еще! Мой дорогой, ты просто ненасытен. Тебе кто-нибудь говорил это?

— Ссылаюсь на Пятую поправку[315].

Лишь полное отчаяние могло заставить меня субботним утром пуститься в путешествие для встречи с Сайлесом Гонтом. Он вышел в отставку из рядов департамента много лет назад, но продолжал оставаться одной из самых влиятельных личностей в том кругу, который Дики почтительно называл «разведывательным сообществом». Дядя Сайлес знал всех и вся, много лет был близок с моим отцом. Дальний родственник моей тещи, он считался дедушкой Билли.

Может, мне стоило бы навещать его более регулярно, но он был предан Фионе, и ее исчезновение как-то отдалило меня от Сайлеса. Вряд ли его обрадовало бы мое появление рука об руку с Глорией, хотя это была слишком дальняя поездка, чтобы совершать ее в одиночестве. Но я пустился в путь один, и мимо меня пролетали пустыри, сохранившие следы зимы. В пути появилась возможность обдумать, что я собираюсь ему сказать. Надо было хотя бы решить, с чего начать.

Джим Приттимен мертв, а Брет Ранселер внезапно вернулся к жизни, но ни та, ни другая метаморфоза ничего не меняли для меня. Всем, кто был согласен слушать, Дронт сообщал, что я в заговоре с Фионой, с целью облапошить департамент.

Дядя Сайлес обитал на «Уайтлэндс», ферме средних размеров в Котсуолде. Его дом представлял собой живописное строение из потемневшего от времени камня, с плохо пригнанными дверями, скрипучими половицами и низкими стропилами, об которые то и дело можно было стукнуться лбом. Сайлесу, видимо, приходилось передвигаться в этом доме с особой осторожностью, потому что он был гигантского роста и так толст, что с трудом протискивался в узкие двери. Какой-то магнат девятнадцатого столетия обустраивал дом по своему вкусу, так что тут было слишком много красного дерева, узорных полов и не хватало ванн. Но Сайлеса это все вполне устраивало, и как-то трудно было представить его в другой обстановке.

В дневное время он был постоянно занят. Дядя Сайлес вел бесконечные дискуссии со своим управляющим, с домоправительницей миссис Портер, а та женщина из деревни, которая доставляла ему почту, была совершенно не в состоянии отвечать на многочисленные телефонные звонки, и ей приходилось заставлять Сайлеса без конца подниматься к единственному телефону в доме.

Теперь я сидел, дожидаясь, пока Сайлес спустится после очередного вызова наверх. Узкие окна, врезанные в камень стены, пропускали скупые порции серого полуденного света. В большом камине полыхали поленья, наполняя помещение приятным запахом, в отсветах огня была лучше видна обширная гостиная с потрепанным старым диваном и неудобными стульями, очертания которых смутно вырисовывались под сатиновыми чехлами. На столике перед камином располагался поднос с остатками нашего чаепития: серебряный чайник, последние крошки испеченного миссис Портер кекса и баночка варенья с наклейкой от руки: «Уайтлэндс-крыжовник». Точно такая же обстановка могла окружать нас и сто лет назад, если бы не большой динамик стереоустановки в дальнем углу комнаты. Сайлес проводил вечера, слушая записи опер и отдавая должное напиткам из своих обширных погребов.

— Прошу прощения, нас прервали, — сказал он, прилаживая на место древнюю медную дверную ручку. — Свежего чайку?

— Спасибо, достаточно, — ответил я.

— Для выпивки слишком рано, — сказал Сайлес.

Я не ответил.

Потирая руки, он подошел к огню.

— Ты выложил мне целую кучу информации, — сказал старик, наполняя остатками терпкого чая свою чашку, — ты хочешь, чтобы я безошибочно сложил их воедино, как куски головоломки. — Отпив остывшего чаю, он скорчил гримасу и отставил чашку. — Но я не вижу между ними никакой причинной связи. — Он чихнул. — То ли похолодало сегодня, то ли я подхватил грипп… а может, итои другое вместе. Значит, тот парень, бухгалтер Приттимен, был убит в Вашингтоне какими-то хулиганами и теперь его жена пошла на повышение? Ну просто замечательно, я бы сказал. А почему бедной женщине и не пойти на повышение? Я всегда считал, что у нас лучшие работники должны трудиться в соответствии со своими способностями.

Он погрузился в долгое молчаливое раздумье, пока наконец я не напомнил ему про все остальное.

— К тому же тут был и Брет Ранселер, — сказал я.

— Да, бедняга Брет. Чертовски хороший парень Брет. Пострадал при исполнении. В лучших традициях службы, если мне будет позволено так выразиться. Однако, кажется, ты недоволен тем, что он выжил.

— Я был удивлен, увидев, что он восстал из мертвых.

— Не могу понять, к чему ты клонишь, — сказал дядя Сайлес. — Он рассеянно потер колючую щетину на подбородке. Вот старый черт — толстый, неряшливый, с едким юмором и цепким умом, он доставлял немало неприятностей тем, за кого брался.

— Слишком много случилось… достаточно забавных событий.

— Я никак не могу усвоить твою систему рассуждений, Бернард. — Он покачал головой. — В самом деле, не могу. — Дяде Сайлесу было свойственно крутить факты и так и этак, когда он формулировал гипотезу. — Какая-то тяжесть лежит у тебя на душе, дорогой мой мальчик, раз ты сидишь тут, уставившись на меня. — Он сделал паузу, чтобы вытащить большой красный носовой платок и с шумом высморкаться. — И я попытаюсь предотвратить такое развитие событий, при котором ты окажешься полным дураком.

— Каким образом?

— Навалишься на бедного старого Дронта и устроишь ему допрос третьей степени. — Сайлес, должно быть, был последним живым существом, который еще употреблял выражения типа «допрос третьей степени».

— Вы хорошо знаете его?

— Да, он мне неплохо запомнился, — сказал Сайлес, откидываясь на спинку кресла и глядя в огонь. — Настоящее его имя Теодор — Теодор Кисс, но он предпочитает, чтобы его называли Дронтом. Хороший работник: всегда был как с иголочки. Обладатель серьезной научной степени Венского университета и толковый администратор. Владеет несколькими языками и даже диалектами. Дронт без труда может сойти за немца. Или за австрийца. Без труда!