— Может, папа женится на маме и еще на Глории, — предположила Салли.

— Нет, — авторитетно опроверг ее Билли. — У мужчины не может быть двух жен.

Салли с восхищением посмотрела на него. Билли всегда все знал. Но она увидела на его лице знакомое выражение.

— С тобой все в порядке? — испуганно спросила она.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — сказал Билли.

Восточный Берлин. Февраль 1984 года

Губерт Ренн редко позволял себе высказывать потаенные мысли, но если бы речь зашла о характере отношений с Фионой Сэмсон, он бы сказал, что между ними установился гораздо лучший контакт, чем он мог рассчитывать. И когда в первую неделю 1984 года ему представилась возможность сменить работу и перейти в штаб-квартиру Штази на Норманненштрассе, Ренн отказался, хотя ему пришлось с трудом подбирать причины своего отказа.

Губерт Ренн предпочитал атмосферу небольшой слаженной команды КГБ — Штази, располагавшейся на Карл-Либкнехтштрассе. И, подобно многим из административных сотрудников, он ценил ощущение своей важности и необходимости, а также каждодневного напряжения, которого требовала «оперативная» работа. Кроме того, он привык к покровительственной ответственности за Фиону Сэмсон, хотя это отнюдь не бросалось в глаза со стороны, и к той четкости, которая, как он настаивал, должна царить во всех делах конторы. Тем более что сама Фиона не требовала от него прямо или косвенно ничего, кроме предельной преданности своему делу.

Ренну было несложно понять Фиону Сэмсон, во всяком случае, он всегда мог найти с ней общий язык. Это взаимопонимание помогало Фионе, которой приходилось подавлять свойственную ей женственность. Ее мышление рассталось с той нерешительностью и порой растерянностью, корни которых крылись в полученном в детстве воспитании и в ее браке. Она не огрубела и не стала мужественной — мужчины и их поведение не стали для нее более загадочными, чем обычно, — но она начала проще смотреть на вещи и обрела решительность, свойственную мужчинам. Даже в глубине своего женского «я» она никогда не видела себя в роли бессловесной жертвы, что нередко выпадало на долю ее матери, сестры и бесчисленного количества других женщин, которые охотно брали на себя эту роль. И теперь, постоянно сталкиваясь с проблемами, которые, казалось, были ей не под силу, она задавала себе вопрос: что бы в такой ситуации сделал Бернард — и это зачастую помогало ей. Решение приходило без промедления.

Все было бы довольно терпимо, если бы ей удалось полностью вписаться в окружающий мир. Но Берлин действовал на нее не лучшим образом. Для Бернарда он был вторым домом, и он любил этот город, но для Фионы он был мегаполисом из ночных кошмаров. Она пришла к выводу, что приступы депрессии и ее ночные кошмары, из-за которых она часто просыпалась в холодном поту, задыхаясь, имеют причиной не только одиночество или даже чувство вины из-за того, что она бросила мужа и детей. Берлин давил на нее. Берлин грыз ее сердце, и она не могла справиться с этим чувством. Все это было, конечно, ерундой, но порой она теряла душевное равновесие, и это беспокоило ее.

В уединении своей квартиры на Франкфуртераллее, когда она позволяла себе наконец оторваться и от дел, и от попыток усовершенствовать свой немецкий и русский языки, она порой выкраивала время на то, чтобы задуматься над причинами, в силу которых оказалась в таком отчаянном положении. Она отбрасывала скрупулезный аналитический подход, излюбленный у психологов и романистов, с помощью которого она бы, конечно, провела прямую линию между причинами и следствием к ее отцу, школьному пансиону, ее тайной работе на правительство и сегодняшней необходимости со всей убедительностью существовать в другой жизни. Она с большим трудом нашла в себе способности играть эту роль, и причины ее недомоганий крылись отнюдь не в каких-то недостатках ее личности.

Она освободилась от стремления ощущать себя маленькой девочкой, которая идет в пансион, содрогаясь от предстоящей встречи с ним, — не тем, что она маршировала в колоннах, выкрикивая лозунги, а в глубине души. Поэтому ее внешняя трансформация была полной и убедительной. Она на самом деле стала совершенно другим человеком! И хотя она не призналась бы в этом ни одной живой душе, она даже наделила собственным именем того старательного работника, который в ее облике каждодневно являлся работать на Карл-Либкнехтштрассе и не покладая рук трудился во славу немецкого социалистического государства: человек этот именовался Стефаном Миттельбергом — имя это пришло ей на ум, когда она листала справочник; принадлежало оно, конечно, мужчине, потому что в конторе она ощущала себя только мужчиной. «Давай же, Стефан, — говорила она себе каждое утро, — пора вставать». И, причесывая волосы, она видела жесткий взгляд «Стефана», смотревшего на нее из зеркала. Было ли существование «Стефана» подтверждением происходящих в ней эмоциональных изменений? Или возникшей в ней жестокости? Или раскованности? Не «Стефан» ли был причиной ее внезапного романа с Гарри Кеннеди? Как иначе она могла объяснить поступок, который совершенно не вязался с ее личностью? Словом, со «Стефаном» ей повезло: в случае необходимости она поносила за неприятности «Стефана». Может, со временем она даже проникнется любовью к своему новому грубоватому обличью…

Вообще она концентрировалась лишь на том, чтобы быть первостатейным аппаратчиком, тем боссом, с которым предпочитал работать Ренн. Но она была иностранкой, она была женщиной и порой нуждалась в совете и помощи, когда ей приходилось иметь дело с изощренными интригами в конторе.

— Как долго тут будет находиться этот новый человек? — спросила Фиона в один прекрасный день, когда, расправившись со всеми бумагами, они с Ренном с удовольствием оглядели пустые столы.

Ренн уставился на нее, не скрывая своего изумления перед ее непосредственностью и отсутствием информации. Что было странно, особенно после того, как Фиона получила награду от русских. Она была вручена ей на маленькой церемонии в зале на Норманненштрассе. Ренн был счастлив, что отсвет ее славы падал и на него.

— Новый человек? — переспросил он. Он никогда не вдавался в такие разговоры.

— Такой молодой… со светлыми вьющимися волосами… — Она сделала паузу. — Что я говорила?

Ренн счел ее невежество странным и трогательным. Все обитатели здания уже привыкли к виду офицера службы политической безопасности из Москвы.

— Вы имеете в виду лейтенанта Бакушина? — спросил он.

— Да. Что он здесь делает?

— Он один из следователей по делу Москвина.

— Делу Москвина? Павла Москвина?

— Ну да. На прошлой неделе оно возбуждено в Москве.

— По какому основанию?

— Недостойное поведение.

— Недостойное поведение?

— Таков принятый стиль. Само же расследование, конечно, ведется в секрете.

— И приговор объявляется или он тоже держится втайне?

— Лейтенант Бакушин пока собирает доказательства. Скорее всего, он захочет переговорить и с вами, фрау директор.

— Но Москвин только что был представлен к званию полковника, — сказала Фиона. Она так и не поняла, что Ренн пытался ей сообщить.

— Лишь для того, чтобы ему было проще давать указания людям из посольства во время своего пребывания в Лондоне. Его звание значит куда меньше, чем на Западе. Оно лишь помогает ему осуществлять свои властные функции.

— И должность лейтенанта Бакушина считается выше?

— Лейтенант имеет право арестовать и посадить за решетку любого человека в данном здании, не консультируясь с Москвой, — просто сказал Ренн. У Фионы похолодела кровь в жилах.

— У нас есть какое-то представление о сути обвинения против Москвина?

— Он обвиняется в серьезных преступлениях, — сказал Ренн.

— Какого рода преступления можно считать таковыми?

— Обвинение против полковника Москвина такого рода, что нам бы лучше не обсуждать его.

— Я слышала, что у полковника много влиятельных врагов в Москве, — сказала Фиона.