— Да?

Он надул щеки, со свистом выдохнул. — Дай мне подумать.

— Ты чего-то боишься, Грип?

Грип бледно улыбнулся. — Когда кто-то собирается провести инспекцию в твоем подвале... разве ты сам на моем месте не засомневался бы, Харри?

Харри криво усмехнулся. — Как я и сказал, мы не сможем использовать твои слова против тебя. Так что если ты присвоил казенные деньги или переспал с женой коллеги, это останется тайной между тобой и Витт — у неё врачебная тайна. Но мы тут вообще-то пытаемся остановить серийного убийцу.

Грип примирительно поднял руки. — Я это чертовски хорошо понимаю, Харри, и прошу лишь об одном: дайте мне немного времени. Пусть наркота полностью выветрится из организма, чтобы я мог соображать яснее.

Дверь отворилась, вошла медсестра и объяснила, что ей нужно сменить повязку пациенту, а делать это при посторонних нежелательно.

— Может, память и сама вернется, — сказал Грип. — А если нет, я, скорее всего, соглашусь на гипноз. Идет?

Харри медленно кивнул. — Хорошо, Грип. Отдыхай. Мы ещё вернемся.

— И что тебе это дало? — спросила Витт по дороге на парковку.

— Подтверждение того, что он лжет, — сказал Харри. — Он знает, кто пытался его убить. И по какой-то причине боится рассказать нам об этом сильнее, чем того, что убийца вернется и доведет дело до конца.

Харри достал телефон. Убрал его обратно.

— Кто это был? — спросила Витт.

— Один мой бывший работодатель.

— Ты врешь.

— Вот как?

— Это женщина. У тебя довольная ухмылка.

— Мой работодатель действительно женщина, но я не ухмыляюсь.

— Ты ухмыляешься в душе. Я это вижу, я ведь психолог, знаешь ли.

— Господи.

Хильде Витт громко рассмеялась.

Спасибо, что уделил время, — сказала Софи Гулльстранн.

— Не за что, — ответил Харри. — «Эскорту» полезно размяться на подъемах. Да и мне тоже.

Они припарковали свои машины у Триванна и поднялись к башне; там они стояли вдвоем, выпуская клубы пара в свете фонаря. Перед ними открывался вид во все стороны: на юг — в сторону города и фьорда, и на север, где на многие мили в темноту уходили леса и безлюдная дикая глушь.

— Ужасно все это, я имею в виду убийства, — сказала она. — Но вообще-то наш город в большинстве своем тихий и мирный.

— В большинстве своем, — согласился Харри, доставая пачку сигарет. — Не возражаешь, если я...

Она кивнула. Он сунул сигарету в рот, перехватил её взгляд и протянул пачку ей. Она рассмеялась.

— Хочешь разрушить двадцать лет воздержания?

— Извини, — сказал он и уже собирался убрать пачку в карман, когда почувствовал её руку на своем предплечье.

— А, черт с ним. — Она ловко вытащила сигарету из пачки. — Дети как раз только что съехали, так что...

Харри прикурил ей.

— Белая зажигалка? Ты в курсе, что Джими Хендрикс...

— И ты туда же? — вздохнул Харри.

Она затянулась. — Значит, ты знаешь и все равно пользуешься.

— Наверное, мне просто нравится жить опасно, — сказал Харри, прикуривая свою сигарету. Они выпускали дым в темноту.

— Джим Моррисон, — произнесла она. — Разве многие его тексты не кажутся банальной попыткой выглядеть глубокомысленными? Ну, я имею в виду «Давай поплывем к луне, у-ху...»

— «Давай прорвемся сквозь прилив», — улыбнулся Харри. — Согласен. Но парню только-только исполнилось двадцать, давай сделаем ему скидку.

— Двадцать лет и отчаянное желание быть Рембо. Кем ты хотел быть в свои двадцать?

— Как сказать. Своим дедом. Во всяком случае, кем угодно, только не тем, кем был мой отец. Не то чтобы это была его вина. А ты?

— Я хотела быть лучшей. Первой в школе, лучшей в картинге, самой популярной. Именно в таком порядке.

— И у тебя все получилось?

— В школе по всем предметам я обставляла каждого, а в секции картинга была единственной девчонкой и умывала всех пацанов. Следовательно...

— Самой популярной ты не стала.

— Вот именно, — рассмеялась она и затянулась. — Что меня вполне устраивало.

— Угу.

— Ладно, — сказала она. — Что я собственно хотела тебе сообщить: Ламай Неслунн завтра получит выплату по страхованию жизни.

— Вот как. А мне ты это зачем рассказываешь?

— Я руковожу людьми вроде Ксавье Клементса как раз потому, что я умнее их. Я знаю, что ты приложил руку к этому делу и рассказал нам далеко не все, что тебе известно о той смерти.

Харри промолчал.

— Я просто хочу быть уверена, что эти деньги не достанутся тем, кому они доставаться не должны.

— Из-за того, что в противном случае твое имя окажется запятнано, если все вскроется?

— Мне не нужно лишнее внимание, Харри. Что мне действительно нужно — так это перемены, и я собираюсь уволиться с этой работы. Нет, я просто хочу услышать подтверждение от тебя, потому что терпеть не могу несправедливость.

— Это не несправедливость, — сказал Харри. — Это отвечает сути страхового договора в том виде, в каком его заключили стороны. Возможно, застрахованный неверно истолковал какую-то техническую деталь, но об этом тебе, думаю, знать не обязательно.

— Отлично, — сказала она. — На том и порешим.

Они продолжили молча курить, и, как ни странно, это молчание никого не тяготило.

— К слову о том, что это хороший город, — она кивнула на огни внизу. — Тебе никогда не хотелось... сбежать? Убраться подальше от всего этого идеального.

— Не потому, что все вокруг было идеально, но я сбегал пару раз. И возвращался. Ты чувствуешь такое желание?

Она пожала плечами: — Судя по всему, да. — И подняла сигарету в качестве доказательства. Они направились обратно к машинам.

— Наша встреча... — начала она перед тем, как сесть в свою «Теслу».

— ...никогда не имела места, — закончил за неё Харри, мысленно надеясь, что его «Эскорт» заведется.

Когда «Тесла» бесшумно растворилась на склоне в направлении Хольменколлена, Харри остался сидеть в раздумьях. Нащупал в заднем кармане бумажку, вытащил её. Набрал записанный там номер.

— Да?

— Это Харри Холе. Мы виделись в туалете в «Шрёдере». Ты говорил, что за тобой должок или вроде того.

Никто не сможет меня отыскать. Я нахожусь так глубоко под землей, за такими толстыми запертыми дверями, что они могут сбрасывать бомбы, искать меня тепловизионными дронами или спустить с поводков всех собак на свете. Никто, абсолютно никто меня не найдет. Потому что это тайное прибежище. Место, где мы с тобой можем монтировать и шлифовать нашу картину без помех, подобно скульптору, который отсекает от глыбы камня все лишнее. Пока она не станет совершенной — такой, какой и должна быть. Стэнли Кубрик и Найджел Голт монтировали «С широко закрытыми глазами»[455] непрерывно четыреста дней, Ричард Линклейтер потратил двенадцать лет на «Отрочество». У меня нет столько времени. Честно говоря, я даже не знаю, сколько у меня есть, но часы тикают. Здесь царит такая мертвая тишина, что я слышу каждую секунду, когда стрелка часов со вздохом делает очередное движение.

Грип уставился на меня, когда я стоял перед его балконной дверью, словно на незнакомца. Но когда он наконец узнал меня, я прочитал по его лицу, что он все понял. Понял, что я пришел за ним. И все же он открыл замок, впустил меня. Конечно же впустил, а что ещё ему оставалось делать?

Сюда не проникает ни один звук, и наружу тоже ничего не выходит. Никаких радиосигналов, никакой киномузыки, никаких криков о помощи — ничего. Лишь мерный ход часов, гул вентиляторов да мерцание экранов.

Харри чувствовал, как маленькая теплая ручка сжимает его ладонь, пока они с Гертом скользили по льду в свете возвышавшихся над ними мачт освещения.

Когда Харри забирал его у Катрине, Герт уже надел коньки с чехлами. Катрине рассказала, что еле-еле отговорила Герта ложиться в них спать: он так ждал, когда они с дядей Халли снова пойдут на каток, что его даже стошнило. Харри снес Герта на спине с четвертого этажа и усадил в «Эскорт».