— При всем моем к вам уважении, сэр Генри, я все же думаю, что вы не правы, — сказал Брет Ранселер со слабой хрипотцой в голосе, которая выдавала испытываемое им напряжение.

Забыв о крикете, ГД уставился на него. Брет с застывшей улыбкой в упор смотрел на него, и волнистая прядь светлых волос, выбившись из прически, упала на лоб. До этой минуты он не представлял, насколько Брет поглощен своей новой задачей.

Впервые ГД почувствовал, что замысел этого человека может сработать. Какой потрясающий удар удастся им нанести, если замысел Брета действительно сработает, — внедрить миссис Сэмсон в руководящие структуры Восточного Берлина, где она сможет использовать свои данные для выявления несогласных групп, диссидентов и других антикоммунистических образований, которыми будет руководить департамент, планируя разрушение экономики коммунистического режима.

— Время покажет, Брет.

— Да, конечно, сэр.

ГД кивнул Брету. Не возможность ли отстраниться пусть от жизненно важной, но такой утомительной суеты в сфере деятельности различных комитетов и комиссий и окунуться в восхитительный мир оперативной деятельности так возбудила его? Или же, расставшись со своей женой, — и теперь, видно по всему, навсегда, — он обрел резерв времени? Или же потеря своей половины, ушедшей к другому, вызвала в Брете потребность самоутверждения? Не исключено, что сказывается все вместе. И все же ГД не стал бы утверждать, что именно влияние миссис Сэмсон и его личное влияние на Брета Ранселера оказали такое сильное воздействие, выражающееся в его решительности.

— Дайте мне свободу рук, сэр.

— Но десять лет…

— Может, не стоило упоминать о временных рамках… — В носу у него опять засвербело; он испытал настоятельную потребность высморкаться, что и позволил себе.

ГД не без интереса наблюдал за ним. Он и не подозревал, что Брет мается насморком.

— Давайте посмотрим, как пойдут дела. Что относительно финансирования? — Он снова повернулся к крикетному пою. Подающий левша великолепно врезал по шару — тот взлетел по крутой траектории вверх, вверх, вверх и резко опустился вниз, как снаряд из гаубицы, — и, к счастью, поблизости не оказалось полевого игрока, способного перехватить его. Шар врезался в землю, и раздался всеобщий стон.

— Мне потребуются деньги, но проводить их придется не через Центральный фонд.

— Есть много путей.

— У меня имеется компания.

— Действуйте, как считаете нужным, Брет. Я знаю, что вы не растратите их. О какой сумме может идти речь? Приблизительно?

— Миллион фунтов стерлингов на первый год. Вдвое больше на второй и на все последующие, учитывая инфляцию и обменный курс. Ни чеков, ни расписок, ни счетов.

— Очень хорошо. Нам придется продумать пути перевода денег. — ГД прикрыл глаза сложенной газетой. Солнце било прямо через окно. — Я еще что-то упустил?

— Нет, сэр.

— Тогда не буду вас больше задерживать. Не сомневаюсь, у вас найдется чем заняться. Вы только посмотрите, капитан ввел еще одного подающего. И довольно сообразительного. Что вы думаете, Брет?

— Он в самом деле великолепен, сэр. Очень быстрый. Проблемы возникнут, когда мы пошлем миссис Сэмсон работать в Берлине. Будут ли они использовать для контактов с ней все того же уэльского социалиста? Если нет, нам придется быть очень осторожными, имея дело с новым. Берлин заметно отличается от Лондона: там все знают всех.

— И все ненавидят всех, — сказал ГД. — Вы лучше предложите ей изложить перед ними эту возможность, и посмотрим, какого результата она добьется.

— Уэльсец оказывает ей надежную поддержку, — сказал Брет. — Он решительно убежден, что она супершпионка из КГБ. Она его протеже. Она может позволить себе чудовищную ошибку, но он все равно будет держаться за свою веру в нее. Но когда она отправится в Берлин, они станут более подозрительными. Вы же знаете, как это бывает, когда чьи-то достоинства оцениваются глазами соперника: КГБ вывернет ее наизнанку.

ГД нахмурился.

— Вы таким образом хотите дать знать о ваших потаенных мыслях? — кисло спросил он.

— Нет, сэр. Я убежден, что берлинский этап — существеннейшая часть плана. Я просто хочу сказать, что она будет под давлением.

— Значит, так тому и быть. — Встав, ГД выпрямился и склонил голову, чтобы взглянуть на Брета поверх очков.

— Мы потребуем от нее, чтобы она бросила мужа и детей. Коллеги будут презирать ее…

— Когда она вам все это выложила?

— Она этого не говорила.

— Она вообще ни в чем не сомневалась?

— Во всяком случае, мне она своих сомнений не высказывала. Она патриотка, у нее обостренное чувство долга.

ГД фыркнул.

— Мы видывали, как патриоты меняли свои воззрения, не так ли, Брет?

— Только не она, — твердо и уверенно произнес Брет.

— Тогда в чем же дело?

— Муж. Ему необходимо все сказать. Тогда он сможет оказать ей ту помощь и поддержку, в которой она нуждается. Она отправится на Восток, зная, что муж сбережет семью. А это как раз то, что поможет ей выдержать.

— Ох, только не начинайте все сначала, Брет. — ГД отвернулся от него.

— Вы сказали, что у меня свобода рук.

ГД резко повернулся, и, когда он заговорил, в голосе его были жесткие и сухие нотки.

— Не помню, чтобы я говорил нечто подобное, Брет. Это вы просили предоставить вам свободу рук: почти каждый в департаменте рано или поздно обращается с такой просьбой. Что заставляет меня удивляться: за что, по их мнению, я получаю жалованье? Конечно же я предоставляю вам максимум свободы действий. Я буду оберегать вас от шпилек и дротиков разгневанных официальных учреждений. Я вручу вам распоряжение неподотчетным фондом и буду выслушивать все бредовые идеи, с которыми вы будете ко мне являться. Но тайна останется тайной, Брет. Единственная возможность, чтобы она целой и невредимой вернулась оттуда, заключается в том, чтобы ее муж испытал потрясение и ужас, когда она окажется по ту сторону. И его реакция будет тем козырным тузом, который и спасет ее. Выбросьте из головы его помощь и поддержку; я хочу, чтобы Бернард Сэмсон чуть с ума не сошел от ярости. — Сложенной газетой он прихлопнул надоедливую муху, которая, попытавшись было увернуться, свалилась все же на пол. — Сошел с ума от ярости!

— Очень хорошо, сэр. Не сомневаюсь, что вы лучше разбираетесь. — В тоне Брета не было и следа того, что заставило бы ГД решить, будто он изменил свою точку зрения.

— Да, лучше, Брет. Я лучше разбираюсь. — Оба наблюдали за действиями принимающего. Стремительно посланный шар ударил его в живот. Он свалился и начал корчиться на земле. — Левша, — бесстрастно оповестил ГД. Остальные игроки столпились вокруг упавшего, но никто ничего не делал: они просто стояли и смотрели на него.

— Да, сэр, — сказал Брет. — Ну что ж, я отправляюсь.

— Она может и дрогнуть, Брет. Это случается с агентами, когда подступает срок. В таком случае вам не мешает еще раз убедиться, что она в порядке. На кону слишком крупная ставка, чтобы в последнюю минуту все переигрывать.

Брет постоял еще немного на тот случай, если ГД захочет еще что-то сказать. Но тот лишь махнул рукой, отпуская его.

Оказавшись снаружи, Брет еще раз высморкался. Черт бы побрал эту траву, в будущем он будет держаться подальше от крикетных матчей на свежескошенных площадках. Ну что ж, подумал Брет, старик, как всегда, ухитрился преподнести ему пару сюрпризов. Ну и хитрым же старым сукиным сыном он оказался. Значит, ни при каких обстоятельствах Бернарда нельзя вводить в курс дела. Вот что, оказывается, обозначает цитата «Только невежество непобедимо». К тому времени, когда Брет добрался до машины, аллергия его почти сошла на нет. Как и стресс, который она вызывала.

Лондон. Август 1978 года

Фиона Сэмсон, женщина тридцати одного года, профессионально делавшая карьеру, обладала массой секретов, что всегда составляло ее особенность. На первых порах ей польстило предложение о сотрудничестве с лондонским Центром — самым секретным из всех тайных правительственных департаментов, — но по мере того как ее роль двойного агента, развиваясь и набирая обороты, становилась все сложнее, тогда порой Фиона чувствовала, что ноша становится для нее непосильной. Неизменно господствовало мнение, что двойной агент в конце концов теряет направление движения и перестает толком разбираться, на какую сторону он работает, но к Фионе это не относилось. Фиона не могла себя представить в роли человека, поддерживающего коммунистический режим: ее патриотизм имел глубокие корни в силу факта ее рождения в верхнем слое среднего класса. Терзания Фионы объяснялись не политическими колебаниями: она беспокоилась, что не сможет справиться с той огромной задачей, которая была на нее возложена. Вот Бернард как нельзя лучше подошел бы для роли двойного агента; как и большинство мужчин, он мог направить весь свой творческий потенциал на достижение цели, а его семья не имела бы никакого отношения к выполняемому заданию. Фионе это было не под силу. Она понимала, что, по мере того как задача будет забирать у нее все больше и больше сил, ей придется и больше отдаляться от мужа и детей и наконец — даже не поставив их в известность — оставить их, занявшись только своей собственной судьбой. Ее ожидала репутация предательницы, а на них должны были обрушиться ушаты грязи. Мысль об этом была просто нестерпима для нее.