— Не включай свет, — тихо сказала она. Идя в спальню, я предполагал, что на меня обрушится тирада. Вместо этого я увидел Глорию, готовую извиниться, и это было странно. Свет падал только от шкалы радиоприемника, стоявшего на ночном столике, но его было достаточно, чтобы увидеть следы слез на ее лице. Она вытянулась на кровати, зажав в зубах уголок носового платка и с силой терзая его. — Я стараюсь и стараюсь, но все без толку.

— Это моя ошибка, — сказал я, склонившись к ней и целуя ее.

Она подняла ко мне лицо, но выражение его не изменилось.

— Тут вообще нет ничьих ошибок, — грустно сказала она. — Ты стараешься. И я это вижу.

Я сел на постель и погладил ее голую руку.

— Совместная жизнь вообще нелегкое дело, — сказал я. — Требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Несколько секунд мы оба молчали. Я испытал искушение предложить отправить Дорис на кулинарные курсы. Но мужчина, которому приходится жить в одном доме с двумя женщинами, лучше, чем кто-либо другой, понимает, что, даже отмахнувшись от моли, можно вызвать взрыв.

— Все дело в твоей жене, — внезапно сказала Глория.

— В Фионе? Что ты имеешь в виду?

— Она куда лучше подходила тебе.

— Не говори глупостей.

— Она была красива и умна. — Глория вытерла нос. — Когда ты был с Фионой, все у тебя было в порядке. Я знаю, так и было.

Несколько мгновений я молчал. Фионой мог восхищаться кто угодно, но только не Глория. Мне не хотелось, чтобы она остановилась на мысли, что я был счастлив; я бы предпочел объяснить ей, как повезло Фионе, когда она меня охомутала.

— Нам нужен помощник в доме, — сказал я.

— Она была богата, — сказала Глория, и на глазах у нее опять выступили слезы.

— Лучше жить так, как мы.

Казалось, она не слышала меня. Когда Глория снова заговорила, казалось, голос у нее был приглушенный и доносился словно бы издалека.

— Когда я впервые увидела тебя, Бернард, меня страшно потянуло к тебе. — Она шмыгнула носом. — Мне казалось, что могу дать тебе счастье. Я так завидовала твоей жене.

— Я даже не знал, что ты знакома с моей женой.

— Конечно, мне доводилось ее видеть. Ею все восхищались. Говорили, что она одна из самых умных женщин, которые когда-либо работали в департаменте. Говорили даже, что она может стать первой женщиной — генеральным директором.

— Ну, как видишь, все ошибались.

— Да, я тоже ошиблась, — сказала Глория. — Во всем. Ты никогда не будешь счастлив со мной, Бернард. Тебе так много надо.

— Много надо? О чем ты говоришь? — Слишком поздно я сообразил, надо было убедить ее в моем с ней счастье.

— Это правда, вот ты уже сердишься.

— Я не сержусь, — очень тихо сказал я.

— Еще из-за того, что я отправляюсь в Кембридж.

Теперь она решила каяться. Мне нечего было ей сказать. Я поцеловал Глорию, но она ничего не ответила. Печаль ее была неизбывна.

— Дорис будет больше помогать по дому, — осторожно предложил я.

Взглянув на меня, Глория горько усмехнулась.

— Дорис собирается уходить, — сказала она.

— Дорис? Только не она.

— Дорис сказала, что ей тут, в пригороде, скучно.

— Господи Иисусе! — сказал я. — Конечно, так и есть. А для чего же, по ее мнению, мы сюда перебрались?

— У нее есть друзья и подружки в центре Лондона. Она ездит туда на дискотеку.

— У Дорис есть приятель?

— Не будь свиньей.

— Она может продолжать туда ездить.

— Раз в неделю. Ей этого мало. Она еще молода.

— Все мы еще молоды! — сказал я. — Ты думаешь, мне не хочется пойти с подружками Дорис поплясать на дискотеку?

— Шуточки тебе не помогут, — упрямо сказала Глория. — У нас все пойдет кувырком, если она уйдет. Непросто найти кого-то, кто будет так хорошо управляться с детьми. — Пошел дождь, барабаня по стеклам и шурша в ветвях яблонь, а ветер дул в каминной трубе и раскачивал антенну. — Я, конечно, посмотрю, что предлагают агентства, но платить придется побольше. В агентстве говорят, что в этом районе обычно прислуга стоит дороже.

— Еще бы, — сказал я.

С моей стороны кровати зазвонил телефон. Я потянулся взять трубку. Это был Вернер.

— Наконец-то я нашел тебя, — сказал он. Голос у него был возбужденный, насколько это возможно у неизменного флегматика, каким был он.

— Где ты? — спросил я.

— Я в Лондоне. В скромных апартаментах на Эбури-стрит, рядом с вокзалом Виктория.

— Что-то случилось?

— Нам нужно поговорить.

— У нас есть свободная комната. Можешь подъехать?

— Лучше ты приезжай сюда, Бернард.

— К вокзалу Виктория? Это займет не меньше получаса. Может, и больше. — Перспектива снова оказаться в центре Лондона не вызвала у меня энтузиазма.

— Это серьезно, — сказал Вернер.

Я прикрыл рукой трубку.

— Это Вернер. Он говорит, будто должен увидеться со мной, и больше ничего, кроме того, что это очень важно.

Глория чуть пожала плечами и прикрыла глаза.

Вести нормальное существование на Эбури-стрит было трудно, ибо в этих местах отягощенные багажом людские толпы вливались в пределы Белгрейвии. Такое странное соседство носило чисто английский характер, и Эбури-стрит продолжала Белгрейвию своими маленькими дорогими антикварными магазинчиками, шикарными ресторанами, в то же время предлагая расчетливым путешественникам дешевое пристанище на ночь. Я не представлял себе, какова судьба маленьких гостиниц. Но неизбежные изменения сказались и на них. Вернер нашел для себя небольшую, но более чем подходящую гостиницу, где принимались «все кредитные карточки», было спокойно и безопасно и круглые сутки все доставлялось в номер, где в холле стояли искусственные пальмы, а в холодильнике хранились запасы «Дом Периньон».

— Ты ел? — спросил Вернер, едва только увидев меня.

— Условно.

— Отлично. Я заказал для нас столик. Тут рядом, за углом. В самолете прочитал чей-то восторженный отчет об этом заведении, — сказал он с рассеянным видом, не в силах скрыть, что волнует его нечто совсем другое.

— Прекрасно, — отозвался я.

— Надеюсь, ожидания нас не обманут, — сказал Вернер, взглянув на часы. — Я не ошибся. — Он был в явном возбуждении. — В статье говорилось, что там особенно хорош свежий заливной лосось. — Словно сам себя уговаривал.

— Как ты нашел этот отель, Вернер? — Он был моим лучшим другом, но я никогда не знал Вернера настолько, насколько других людей, знакомых с давних пор. Нет, он отнюдь не был загадочен, просто Вернер скрывал свои подлинные чувства, изображая другие. Будучи счастливым, он выглядел печальным. Выдавая шуточки, мрачнел, словно терпеть не мог веселья. Добившись успеха, выглядел проигравшим. Не потому ли, что был евреем? Не казалось ли ему, что должен скрывать подлинные эмоции от окружающего его враждебного мира?

— Это квартира, служебная квартира, а не отель, — поправил он меня. У обеспеченных людей, конечно, гораздо больше понятий для обозначения гораздо больших возможностей. — Человек, с которым я веду дела у Клейнворта Бенсона, содержит ее как свою базу в Лондоне. Он сказал, что я могу ею воспользоваться. Шампанского? Виски или чего-то другого?

— Стакан вина, — сказал я.

Он направился на крохотную кухоньку. Она представляла собой коробку, освещенную флюоресцентным светом, и предназначалась именно для обслуживания, а не для настоящей готовки. Он вынул из холодильника бутылку настоящей марсалы; она была полна, но уже откупорена, словно он уже предчувствовал, что именно ей я отдам предпочтение, и готовился ко встрече со мной. Он наполнил почти до краев уотерфордовский стакан и поставил бутылку на место. Холодильник заработал, отчего стоящие в нем бутылки задребезжали.

— Удачи тебе, Вернер, — сказал я, перед тем как выпить.

Он грустно улыбнулся и, вынув из ящика стола бумажник, чтобы проверить, там ли кредитные карточки, переложил их себе в карман. Марсала была в самом деле великолепной, и я отдал ей должное. Она весь день была в распоряжении Вернера, и, будь у него на то желание, он уже мог бы прикончить бутылку.