Через несколько дней после перестрелки неофициальное упоминание о возможности вернуть тело вызвало со стороны Советов достаточно загадочное отрицание существования полковника Павла Москвина как такового. Посмертного вскрытия не производилось. Тело было погребено на маленьком кладбище, недалеко от Стены. Как раз в это время русские неожиданно предложили вернуть на Запад останки Макса Бузби, американца, застреленного в 1978 году при попытке преодолеть заграждения Стены. Кое-кто намекал, что это было частью тайной сделки. Оба тела под покровом ночи были погребены недалеко друг от друга. Как раз в это время на кладбище прокладывалась новая дренажная система, и похороны прошли не замеченными никем, кроме разве нескольких рабочих, чиновника из мэрии и двух неопознанных представителей сил обороны. Могилы остались безымянными.

Существовали и другие версии, не столь запутанные и более убедительные. Одно сообщение, детальное и подробное, включало в себя снимки Клейстштрассе, Ноллендорфплац, станции подземки и цветную схему улиц, на которой был отмечен путь бегства Москвина; оно было составлено отделением ЦРУ в Берлине, работавшим в контакте с коллегами в Бонне и Лондоне. Из него следовало, что Москвин готовил материалы для ложного обвинения некоего гражданина США, обосновавшегося в Лондоне. И делался вывод о принятом в КГБ решении: Москвин не должен живым попасться в руки противника и быть допрошенным англичанами.

Бернард Сэмсон был замечен стрелявшим в Москвина, но в его отчете, сделанном в устной форме, утверждалось, что все его выстрелы прошли мимо цели. Но кое-кто указывал, что, учитывая большое количество боеприпасов у Сэмсона и его неоспоримое умение вести огонь по движущейся цели, он конечно же поразил ее. Фрэнк Харрингтон мог бы пролить свет на происшедшее, потому что его видели на станции подземки с пистолетом наизготовку (картина эта врезалась в память всех, кто ее наблюдал, потому что ни до, ни после Фрэнка никогда не видели с пистолетом в руках), но лондонский Центр никогда не просил Фрэнка представить отчет по этому поводу.

Брет Ранселер тоже был там, но его так и не удалось толком спросить. Он получил серьезное ранение, а к тому времени, когда оправился настолько, что мог представить отчет, дело было закончено и инцидент стал частью тайной истории Берлина. Врачи в клинике Штеглица спасли Брету жизнь. Он пролежал на операционном столе не менее трех часов, откуда был доставлен в палату интенсивной терапии. На следующий день его брат вылетел на специальном самолете, предоставленном американскими военно-воздушными силами, прихватив с собой команду врачей и медсестер. Он забрал Брета с собой в Америку.

Англия. Март 1987 года

Эту субботу Бернард Сэмсон проводил вместе с Глорией в их маленьком домике на Балаклава-роуд, 13, в зеленом поясе Лондона. Он разбирал старое барахло, сваленное в сарайчике. Большая часть вещей так и хранилась в ящиках с ярлыками транспортной компании, занимающейся перевозками мебели.

Глория была наверху в спальне. Открыв дверцы гардероба с большим зеркалом, она внимательно себя изучала. Она держала перед собой платье, которое нашла в одном из ящиков. Это было дорогое изделие с парижским ярлычком: длинное платье, подходящее для приемов с коктейлями, в серых и черных тонах, с диагональными полосами на лифе. Платье принадлежало Фионе Сэмсон.

Она попыталась представить, как это платье будет выглядеть на ней. Ей было интересно знать, какой Фиона была в действительности и была ли она счастлива в браке с Бернардом и в окружении детей.

На ногах у Бернарда были шлепанцы, он вошел неслышно и без стука. Оказавшись в комнате, он воскликнул: «Ох!» И, узнав платье, сказал:

— Оно мало для тебя! И серый — это не твой цвет, любовь моя.

Смутившись, что он застиг ее в таком положении, Глория повесила платье в гардероб и прикрыла дверцы.

— Ее нет уже четыре года. Ведь она не вернется, Бернард, правда?

— Я не знаю.

— Не сердись. Каждый раз, когда я пытаюсь поговорить с тобой о ней, ты выходишь из себя. Ты просто запугиваешь меня, чтобы я не говорила на эту тему.

— Тебе так кажется?

Стараясь сохранять самообладание, она поправила прическу.

— Так оно и есть, Бернард. Ты хочешь, чтобы я была с тобой, и в то же время не хочешь расстаться с неосуществимой надеждой, что когда-нибудь снова увидишь ее.

Подойдя ближе, Бернард обнял ее. Ее возбуждение вроде бы улеглось, но когда Бернард собрался было поцеловать ее, она внезапно снова вспыхнула.

— Не надо! Вечно ты выкручиваешься. Ты целуешь меня, говоришь, что любишь, а на самом деле просто затыкаешь мне рот.

— Ты все время задаешь мне одни и те же вопросы, и я стараюсь искренне отвечать на них. А истина заключается в том, что я не знаю ответов на твои вопросы.

— Ты все время держишь меня в состоянии проклятой неопределенности, — сказала Глория.

— Я постоянно с тобой. Я не пью и не бегаю за другими женщинами.

Такими возмущенными ответами он всегда старался отделаться от нее: типичная мужская реакция. Он никак не мог осознать, что этого ей было мало. Она попыталась пустить в ход мужскую логику:

— Как долго ты еще собираешься ждать, прежде чем признаешь, что она исчезла навсегда?

— Я люблю тебя. Мы счастливы вместе. Разве этого недостаточно? Почему женщинам нужны гарантии на века? Завтра я могу попасть под поезд или сойти с ума. Это не тот путь, на котором можно обрести вечное счастье. Неужели ты не можешь понять простой истины?

— Почему ты смотришь на часы? — спросила она, делая попытку отстраниться от него, но он удержал ее.

— Прости. Сегодня днем ГД отправился в «Уайтлендс» повидаться с Сайлесом Гонтом. Я думаю, что они собираются поговорить о Фионе. И я бы многое отдал, чтобы узнать, о чем они будут беседовать.

— Ты ведь считаешь, что Фиона по-прежнему работает на Лондон, не так ли?

Вопрос, прозвучавший как обвинение, поразил его. Он не шевельнулся, но застывшее выражение его лица ясно дало понять, что он напряженно думает. Он никогда не говорил Глории, что верит в такое развитие событий.

— Поэтому ты и не хочешь говорить о браке, — бросила она.

— Нет, не поэтому.

— Ты врешь. Я всегда это знала. Ты думаешь, что твоя жена заброшена туда как шпионка.

— Мы никогда не узнаем правды, — устало произнес Бернард, питая надежду положить конец разговору.

— Я, должно быть, совсем рехнулась, отказавшись посмотреть правде в глаза с самого начала. Я для тебя просто предмет обстановки. Чтобы было с кем спать, чтобы кто-то присматривал за твоими детьми, убирал дом, покупал продукты и готовил. Ничего нет удивительного, что ты был не в восторге от моих планов пойти учиться. Ты подонок. Ты делаешь из меня идиотку.

— Нет, не делаю.

— Теперь-то я понимаю, почему ты бережешь все ее платья.

— Ты же знаешь, что это не так, Глория. Прошу тебя, не плачь.

— Я не плачу, мать твою… Я ненавижу тебя, ты подонок!

— Да ты будешь слушать? — Он грубо тряхнул ее. — Фиона — советский агент. Она исчезла навсегда. А теперь перестань выдумывать.

— Ты ручаешься?

Он отошел от Глории. В глазах ее было выражение отчаяния, и он не хотел огорчать ее.

— Да, ручаюсь, — сказал он.

Она ему не поверила. Она всегда знала, когда он врет.

В эти минуты разговор между генеральным директором и Сайлесом Гонтом был в полном разгаре.

— Как долго миссис Сэмсон уже находится там? — спросил Сайлес Гонт. Вопрос носил чисто риторический характер, но он хотел, чтобы генеральный директор разделил его эмоции.

— Она ушла в восемьдесят третьем, то есть около четырех лет назад, — уточнил сэр Генри Кливмор. Эти двое мужчин сотворили подлинное чудо и по праву были горды своим достижением. Экономика Восточной Германии трещала по всем швам, правительство впадало в старческий маразм, не в состоянии ни собраться с силами, ни решать проблемы. Из информации Фионы явствовало, что русские войска будут сидеть по казармам, какие бы ни происходили политические катаклизмы. У СССР хватало своих проблем. Предположение Брета Ранселера, что Стена падет в 1990 году, в то время воспринималось как сильное преувеличение, так же как и все предсказания СИС, — теперь начинало обретать черты реальности.