— Аккумулятор?

— В багажнике, — сказал Эйстейн. — С тебя две тысячи.

— За подержанный аккумулятор?

— За покупку и доставку подержанного аккумулятора. Скажи спасибо или проваливай.

— Только если пообещаешь сказать спасибо, когда пропьешь ту тысячу, которую на мне наварил.

— Обещаю, — рассмеялся Эйстейн.

— Ладно. Премного благодарен. Поехали.

Они выехали, шурша шинами по мокрому снегу, который лежал глазурью вдоль тротуаров.

— По настроению вижу, что с этими убийствами дела идут не очень?

— Угу. — Харри потер шею. — Сумасшествие какое-то. Никогда ещё убийца не показывал нам так много, а мы при этом не находили так мало. Если не считать того, что все три убийства связаны, у нас нет ни единой надежной зацепки. На утренней летучке кто-то сказал, что мы чувствуем себя как в пинболе, где мы — шарик.

— Ну, юмор — это хотя бы признак интеллекта. Кстати, та дамочка в «Шрёдере» ничего так.

— Хильде Витт.

— Витт. У тебя с ней...

— У меня с ней что? Впрочем, забудь, ответ — нет. С чего ты взял?

— Я же чувствительный парень. Поймал там за столом кое-какие флюиды.

Харри покачал головой. — Флюиды ты, может, и поймал, только они между ней и Олегом.

— Да ну нафиг. Серьезно?

— Ага. Но рот на замке.

— Само собой. И как я так ошибся? Хотя, ладно, раз уж ты об этом заговорил, он и правда был на редкость молчалив. Он ведь молодой отец, так что надеюсь, это временно.

— Вряд ли. В смысле, для него точно нет. А вот для неё, я практически уверен, все иначе.

— Это ещё почему?

— Просто предчувствие. Могу ошибаться, но, по-моему, она пироманка.

— Ага, знавал я парочку таких! Это все жажда власти, мне кажется. Люди, испытавшие абсолютное бессилие. Это как те, кто когда-то в жизни голодал, а потом у них ломается кнопка «стоп» в еде. Дед Треско, знал, что он сидел в Дахау во время войны? Он рассказывал, что когда американцы их освободили, они с другими пленными пытались им аплодировать. Но они были настолько истощены, у них на ладонях совсем не осталось мяса, так что хлопки выходили беззвучными. Понимаешь, бесшумные аплодисменты? А когда дед Треско помер, он был таким жирным, что, скорее всего, от этого и преставился. Вот то же самое происходит с пироманами и пироманками, понимаешь? От бессилия к всевластию. Они не могут устоять перед возможностью побыть режиссером. Но им постоянно нужны новые драмы, которыми они могли бы дирижировать.

— М-да. Олег говорит, что хочет уйти от Хельги.

— Ой-ёй. Он не понимает, что эта Витт бросит его, как только не останется домов, которые можно спалить. И что ты собираешься делать?

— Я? Он взрослый мужчина, и это его жизнь.

— Ну да, конечно.

— Что значит «конечно»?

— Я слишком хорошо тебя знаю, Харри. Он навсегда останется твоим мальчиком. Ты не позволишь этому случиться просто так, ничего не предприняв.

— Ну. В таком случае не позволю это сделать не я, Эйстейн.

Эйстейн покосился на него. — Да. Вот именно. Это она. Его мать. Это Ракель не позволила бы этому случиться.

— Притормози здесь.

Эйстейн прижался к тротуару перед паркингом. Харри взял аккумулятор. — Ещё раз спасибо. Переведу деньги через Vipps.

— Нет. — Эйстейн покачал головой. — Ты купишь мне виниловую пластинку «Carnage» Ника Кейва и Уоррена Эллиса. На виниле. И обязательно заверни в подарочную бумагу.

— Серьезно?

— Вполне. Нам всем нужно чувствовать себя любимыми, Харри.

Если не считать слоя измороси на стеклах, его «Форд Эскорт», похоже, стоял точно в таком виде, в каком Харри его оставил. Он поставил аккумулятор на пол прямо у водительской двери и вставил ключ в замок. К его удивлению, ключ провернулся на редкость легко. Он сел в салон, оставив дверь открытой, и нагнулся, чтобы нащупать рычаг открытия капота.

И замер.

На его плечо опустилась чья-то рука. Следующее действие Харри было скорее инстинктивным, чем обдуманным. Подголовников в машине не было, поэтому прямо из согнутого положения он схватил стоявший снаружи аккумулятор и швырнул его назад через плечо.

Послышался стон. Харри обернулся.

— Извини, извини! — прохрипел мужчина на заднем сиденье.

Это был Роберт Брандт. Его шляпа съехала набок, на коленях лежали аккумулятор и темные очки, а одной рукой он зажимал нос. Вторую руку он поднял вверх, показывая Харри, что она пуста.

— Какого черта ты делаешь в моей машине?

Брандт убрал руку от носа. Из одной ноздри текла тонкая струйка крови. Одно его веко нервно подергивалось, бровь ходила вверх-вниз. — Делаю то же, что и ты, Харри. Провожу расследование.

— Ты вскрыл мою машину, чтобы... расследовать меня?

— Ну, называть это «вскрыл» — пожалуй, преувеличение. Штифтовой цилиндровый замок с изношенным механизмом на «Эскорте» восемьдесят восьмого года? Для этого достаточно вот этого. — Он указал рукой на сиденье рядом с собой, где Харри заметил простую отмычку и натяжитель. — Я всего лишь хотел проверить, не держишь ли ты в машине алкоголь. Фильм ведь будет о вождении в нетрезвом виде. О твоем вождении в нетрезвом виде. О твоем убийстве.

Харри сглотнул. — Держи руки на виду. Ты ведь понимаешь, что я обязан заявить на тебя?

Брандт рассмеялся. Его по-детски голубые глаза блеснули, и снова проявился тик — задергалась бровь.

— Не думаю, что ты это сделаешь, Харри. Не тогда, когда поймешь, что сотрудничество для тебя — куда более выгодная стратегия, чем противодействие.

— Вон из машины. Живо.

— Ронни был моим лучшим другом. Собственно, единственным другом. — Брандт прижал к ноздрям клетчатый носовой платок. — Два молодых копа, у которых в крови бурлил адреналин, верно, Харри? У меня есть источники в полиции, которые приехали на место аварии, где вы вылетели с дороги. Говорили, там все было в крови.

Брандт посмотрел на платок. — Но ещё до приезда скорой им поступило указание сверху пересадить тебя на пассажирское сиденье, поскольку было очевидно, что ты пьян, а они хотели избежать скандала. На то, что вину свалят на Ронни, было наплевать. Он ведь все равно был мертв. Так что да, я думаю, у фильма отличные шансы получить финансирование. Особенно если ты согласишься поучаствовать. Сбросишь маску крутого парня и придашь убийце — то есть самому себе — человеческое лицо. Все любят раскаявшихся грешников, Харри. Ведь это не ты решил всех обмануть, это твое руководство. Твое молчание объяснялось преданностью полиции, а не просто желанием спасти собственную шкуру. Ну, во всяком случае, не только этим. Но если ты откажешься, история, конечно, покажет все как есть — что ты просто трусливый подонок.

Харри ничего не ответил. Шея затекла оттого, что ему приходилось сидеть вполоборота к заднему сиденью.

— Слушай, я не пытаюсь тебя уничтожить, Харри, я просто хочу справедливости, хочу, чтобы о Ронни осталась честная память, которую он заслуживает. Не он не справился с управлением, а ты.

— Ты прав, — хрипло сказал Харри. — Ронни Стьянсен заслуживает того, чтобы о нем знали правду. И если сможешь, я считаю, тебе обязательно нужно снять этот фильм. Перед камерой я выступать не стану, но ты можешь процитировать мои слова. — Харри перевел дыхание, повернулся вперед и поймал взгляд Роберта Брандта в зеркале заднего вида. — Да, в тот раз за рулем сидел я. И да, отчасти я промолчал из-за... — Он скривился. — Назови это лояльностью. Но главной причиной было то, что я был — и остаюсь — жалким трусом. Вот так. А теперь уходи.

Роберт Брандт кивнул. — Можем повторить ещё раз, чтобы я записал это на телефон?

— Нет. Но могу дать письменное подтверждение, если хочешь.

Харри вышел из машины и придержал заднюю дверь для Брандта. Тот выбрался наружу и надел темные очки.

— Ещё увидимся, Харри.

В этом Харри как раз ничуть не сомневался, глядя вслед удаляющемуся к лифту Брандту.

Когда несколько минут спустя Харри выезжал из паркинга, у его уха была прижата трубка телефона. Хильде Витт ответила на третий гудок.