Солнце поднялось, разогнав утреннюю серость, и улицы наполнились жизнью. На перекрёстке возчик‑зеленщик перевернул корзину с репой, и крупные желтоватые корнеплоды раскатились по мостовой. Мальчишка в драном фартуке – видимо, подмастерье – бросился собирать их, попутно запихивая одну за пазуху. Возчик орал так, будто уронил сундук с золотом, а не полведра репы.

Люмин засеменил к ближайшему корнеплоду и обнюхал его с выражением научного интереса. Я подхватил зайцелопа, пока мелкий не решил, что репа – тоже часть тренировки.

Постепенно мысли вернулись к разговору с Верноном Трантом. Несмотря на двадцать семь лет практики и сотни спасённых зверей, его зелья, увы, покупали реже аптечных. Он сам это признал, без горечи, просто констатируя факт: «Аптеки продают дешевле, плюс упаковывают красивее».

Я ещё раз прокрутил эту фразу в голове, а затем вспомнил аптеку Виолы Крамм. Перед глазами встали полки с аккуратно расставленными склянками: каждая занимала своё место на изящной отдельной подставке и была снабжена этикеткой с надписью, выполненной каллиграфическим почерком. Всё это вместе складывалось в узнаваемый фирменный стиль аптеки.

А потом представил свои полки. Склянки, подписанные мелом, который стирался от одного касания руки. Вдруг в голове выстроилась проблема. Да, мои зелья однозначно работают лучше аптечных, ведь обогащение дает двадцать процентов прироста эффективности, и, как я убедился, ни у кого в городе подобных лекарств нет, но вот в чём загвоздка – внешне они ничем не выделяются, не производят впечатление чего‑то уникального.

Когда человек впервые заходит в неизвестную лавку, его взгляд цепляется за внешний вид: склянки, этикетки, порядок. Если емкость выглядит так, будто её наполнили в тёмном чулане, он подсознательно решит, что и лечение будет чуланным.

В прошлой жизни это работало точно так же. Ветеринарная клиника с обшарпанными стенами невольно вызывала тревогу у владельцев животных, даже если внутри трудился лучший хирург города, а они об этом не знали. Зато клиника через дорогу с белоснежными стенами, стерильным запахом и приветливой девушкой на ресепшене могла нанять вчерашнего выпускника, и очередь у него была длиннее.

Маркетинг, упаковка, подача.

В этом мире нет типографий, пластиковых банок и принтеров для наклеек, зато есть воск, ткань, чернила, и руки, которые двадцать лет заполняли медицинские карты мелким почерком. А меня неоднократно хвалили за разборчивый почерк.

Я внезапно замер посреди улицы. Люмин, не ожидая резкой остановки, ткнулся мордой в мою лодыжку. Крох сел рядом, поднял голову и вопросительно посмотрел на меня.

– Нам нужно на рынок, – сказал я вслух.

Крох моргнул, Люмин чихнул, а я развернулся и зашагал в обратную сторону, составляя список будущих покупок в голове: плотная ткань, из которой можно нарезать полоски для этикеток; мешочки для сухих смесей; чернила, которые не выцветают и не боятся влаги; перья; шпагат для обвязки горлышка и главное – достаточно мягкая древесина, чтобы вырезать из неё штамп. Свечи у меня пока есть.

Если каждая склянка из моей лавки будет с одинаковой восковой печатью, покупатели со временем начнут узнавать её, даже не читая название.

Рынок в полдень шумел, как пчелиный рой. Я проталкивался сквозь толпу, уворачиваясь от тележек и локтей. У мясника купил всё для вечерней партии корма, затем взял овощи, зелень и костяную муку.

Закончив, свернул в хозяйственный ряд, и начались поиски.

Моток прочного льняного шпагата нашёлся у старухи в корзине, который она продавала ремесленникам для ткацкого станка за два медяка. Маленькие мешочки для сухих смесей и плотную небелёную ткань купил у торговца мешками за семь медяков. Взял обрезок размером с полотенце, достаточный для нескольких десятков этикеток.

Чернила пришлось немного поискать. Я обошёл два прилавка, пока не наткнулся на подходящий вариант у тощего торговца с чернильными пятнами на пальцах. Он предложил три сорта: дешёвые сажевые – устойчивы к свету, но быстро смываются от влаги; средние ореховые – держатся несколько месяцев, но постепенно тускнеют; дубовые – густые, тёмно‑коричневые, по словам торговца, не выцветают и устойчивы к влаге. Баночка дубовых стоила пять медяков – немало, но для этикеток, которые будут ходить по рукам, другие просто не годятся. Я заплатил и добавил к покупке связку гусиных перьев за один медяк.

Оставалась древесина. Я внимательно осмотрел несколько прилавков, где торговали досками и готовыми полками, и наконец заметил пожилого столяра. Он сидел за низким столиком, заваленным стружкой, и вырезал ложки.

– Здравствуйте. У вас есть мягкие породы дерева? – спросил я. – Маленький кусок, примерно вот такой, – показал пальцами размер.

Столяр поднял на меня глаза.

– А вам для чего?

– Для печати.

– Хм. Где‑то было, секунду.

Он порылся в ящике под столом и вытащил ровный, светлый обрезок с тонкой текстурой.

– Вот, один медяк. Подойдёт отлично, – он кивнул с пониманием. – Нож‑то острый есть?

– Есть.

– Ну, тогда справитесь. Ещё советую использовать масло, чтобы воск не прилипал к печати.

– Спасибо за совет!

Заплатив один медяк, убрал обрезок в ранец.

На обратном пути, следуя совету мужчины, за два медяка приобрел небольшой кувшинчик масла, похожего на оливковое, которое здесь использовали для всего – от готовки до смазки петель.

В итоге я закупил всё необходимое: на сорок семь марок – ингредиенты для приготовления корма, и ещё на восемнадцать – материалы для упаковки склянок и порошков. На обратном пути заглянул к кузнецу и забрал пару починенных и заточенных щипцов для когтей.

Вернувшись домой, я первым делом покормил зверей. Люмин, едва увидев свежую зелень в миске, набросился на неё с таким аппетитом, словно не ел трое суток. Неудивительно, после тренировки его аппетит удвоился. Крох ел свежее мясо медленнее, придерживая миску лапой, чтобы та не ёрзала по полу.

Убедившись, что звери сыты, я принялся за приготовление сорока порций корма. Закончив работу, аккуратно разложил их по мешочкам и отнёс на склад. Немного передохнув, сделал пару бутербродов и заварил себе чашку чая из остатков мятного корректора вкуса. Доев, помыл посуду, привёл стол в порядок и разложил покупки.

Липовый брусок лёг по центру, рядом нож, кувшинчик с маслом, свечи, купленные в «Гончарном ряду», баночка чернил, перья, ткань и шпагат. Начал с изготовления штампа. Взяв брусок в руки, я повертел его в пальцах, затем немного ковырнул ножом и убедился, что древесина податливая – лезвие скользило легко, почти без сопротивления. Итак, мне нужен простой и узнаваемый символ. Немного подумав, в голову пришла идея. А что, если…

«КМЗ» – «Кодекс Магических Зверей». Всего три буквы, достаточно просто для резьбы по дереву и предельно коротко для чёткого оттиска на восковой печати.

Я аккуратно наметил ножом неглубокие контуры и приступил к резьбе. Лезвие плавно скользило по мягкой древесине, снимая тонкую стружку, которая сворачивалась в светлые, почти прозрачные ленты, прилипая к пальцам. Аромат сырой древесины наполнил воздух, заглушая все остальные запахи. Работа шла быстро и легко: стружка отделялась ровно, а буквы получались аккуратными и чёткими. Они легли на поверхность бруска идеально, без малейших перекосов. Я провёл большим пальцем по буквам, чувствуя аккуратные края, и коротко кивнул – получилось хорошо.

Теперь проверка. Я зажёг свечу, фитиль вспыхнул, и в воздухе потянуло горячим воском. Он начал размягчаться и стекать тяжёлыми каплями. Одна из них сорвалась слишком рано и с глухим стуком шлёпнулась на доску. Я капнул ещё несколько раз, сформировав небольшую лужицу, затем быстро смазал штамп маслом, от чего пальцы мгновенно стали скользкими, и прижал к воску. Через три секунды осторожно поднял его.

На жёлтой поверхности проступили буквы. На первый взгляд работа выглядела хорошо, линии получились четче, чем я ожидал, но… буквы оказались перевёрнутыми, как отражение в зеркале.