Подойдя ближе, присмотрелся. Бочонок изнутри покрывала чёрная субстанция с прилипшими листьями и мелким мусором, превратившаяся в твердую корку.

Я постучал по нему ногой. Древесина отозвалась глухим, но вполне здоровым звуком – гниль не завелась.

– Вот и нашлось место для отстаивания воды, – пробормотал я, засучивая рукава. – Если, конечно, получится его хорошенько отмыть.

Я принёс щётку, старую тряпку, ведро с водой и горсть золы. Сначала выскреб из бочонка всю незастывшую крупную грязь. Через пять минут внутри осталась только чёрная корка.

Затем насыпал на дно горсть золы, налил немного воды и принялся тереть стенки щёткой, наклоняя бочонок. Мокрая зола размягчала грязь, и корка постепенно сходила. Я тёр до тех пор, пока дерево не начало светлеть.

Вылив грязную кашицу, сполоснул бочонок и повторил процедуру снова. И ещё раз. И ещё.

Люмин, устав наблюдать за моими мучениями, принялся гоняться за бабочкой, кружившей над грядками. Крох лениво отошел в тень и улёгся, положив морду на лапы и прикрыв глаза.

Когда чёрная субстанция наконец окончательно отошла, я с удовлетворением оглядел результат. Бочонок, хоть старый и потрёпанный, с тёмными разводами, въевшимися в древесину, выглядел вполне пригодным – ни трещин, ни дырок, ни запаха прокисшего сусла.

Я перекатил его к грядкам и поставил недалеко от Серебряного колокольчика. Затем натаскал несколько ведер воды и наполнил бочонок почти до краёв.

– Теперь пусть постоит, прогреется, – сказал я, вытирая мокрый лоб.

Поскольку отстоявшейся воды не было, я наполнил лейку из ведра и принялся поливать растения. Вода быстро впитывалась в землю, а листья благодарно расправлялись.

– Растите, ребята, – шепнул я, ставя пустую лейку.

Люмин, устав от погони за бабочкой, подбежал ко мне и ткнулся мокрым носом в ладонь, а Крох продолжал спать, лишь изредка подергивая хвостом.

– Пошли завтракать.

На кухне было прохладно. Я развёл огонь в очаге, подождал, пока дрова разгорятся, и взял котёл. Перелив в него вчерашний бульон, стоявший в холодном углу, поставил котёл на очаг. Пока бульон грелся, тонкими ломтиками настрогал овощи для Люмина и сложил в миску. Потом, немного подумав, вышел во двор и нарвал несколько стеблей серебристого сочника.

Вернувшись на кухню, мелко порезал траву и добавил в миску к овощам. Оставшуюся часть разделил на две порции: одну отправил в миску Кроха, другую в свою тарелку.

Пока я возился с едой, Люмин носился между моими ногами, путаясь и мешая мне готовить. Его длинные уши развевались, как флаги, а хвост ходил ходуном.

– Люмин, не мешай! – сказал я строго.

Зайцелоп замер на секунду, а потом снова принялся скакать, только ещё быстрее.

В отличие от ушастого, Крох спокойно подошел к двери и стал наблюдать за этой вакханалией. Заметив мой взгляд, он посмотрел на меня с вопросом: «Человек, когда ты уже перестанешь потакать этому идиоту?».

Когда бульон нагрелся, налил половину в миску Кроху, а оставшийся себе в тарелку. Затем поставил перед Люмином миску с овощами и зеленью, а перед Крохом с бульоном и сочником. Зайцелоп набросился на еду так, словно не ел неделю, а Крох принюхался и неторопливо принялся трапезничать.

Я взял тарелку и тоже начал завтракать. Бульон был наваристым, с аппетитными кусочками мяса. Странная, но приятная освежающая сладость серебристого сочника добавляла пикантности.

Звери доели раньше меня. Люмин принялся вылизывать миску, стараясь не пропустить ни травинки. Крох, насытившись, улёгся и принялся сосредоточенно вылизывать лапу.

Закончив, собрал посуду и принялся ее мыть. Из‑за ледяной колодезной воды пальцы тут же замерзли, но я справился быстро.

Вытирая руки о тряпку, вспомнил, что неплохо бы забрать постоянное удостоверение члена Ассоциации. Кассиан говорил, что его можно получить через несколько дней после вступления.

Я уже начал собираться, когда снаружи раздался стук. Люмин навострил уши, Крох поднял голову и глухо рыкнул.

– Кто это может быть? – пробормотал, направляясь к двери.

Я отодвинул засов и открыл дверь.

На пороге стояла грустная маленькая девочка лет шести или семи, с большими слезящимися серыми глазами и светлыми волосами, заплетёнными в две косички. В руках она держала небольшую клетку, в которой сидела птичка.

Рядом с ней стоял высокий, худощавый мужчина с усталым лицом и залысинами на голове. Одет он просто, но чисто: тёмные штаны, светлая рубаха, жилетка из грубой кожи.

– Здравствуйте, – сказал мужчина. – Нам нужен звериный лекарь.

– Доброе утро, – кивнул я, отступая в сторону. – Проходите. Кладите клетку на стол.

Девочка с опаской шагнула внутрь, крепко прижимая к себе клетку. Люмин, заинтересовавшись гостьей, подошёл поближе к ней и замер, разглядывая её с любопытством. Крох остался у двери, но его уши подались вперёд, ловя каждый звук.

Мужчина зашёл следом и огляделся.

– Кладите клетку сюда, мне нужно посмотреть птичку.

Девочка подошла к столу, но не смогла поставить клетку. Мужчина поспешил на помощь, аккуратно водрузил клетку и отступил на шаг. Девочка посмотрела на меня и из её глаз полились слёзы.

– Дядечка, пожалуйста, помогите моей птичке.

– Не плачь милая, сейчас мы её посмотрим, – ответил я, открывая клетку.

На дне, на маленькой тряпице, нахохлившись, сидела птичка размером с воробья, с серовато‑коричневым взъерошенным оперением, коротким клювом и закрытыми глазами.

Она мелко дрожала, и дыхание было прерывистым, тяжёлым.

– Что с ней случилось? – спросил я.

– Она перестала петь, – тихо сказала девочка. – Раньше она пела каждое утро, а теперь… – она шмыгнула носом. – Дрожит.

– Давно это началось?

– Пару дней, – ответил мужчина. – Сначала думали, само пройдет, но не прошло. Кормим как обычно, поим, клетку чистим, в чём причина – непонятно.

– А где обычно стоит клетка?

– На кухне, у окна, – немного растерявшись, произнёс мужчина.

Я осторожно просунул руку в клетку и взял птичку. К моему удивлению, она не сопротивлялась, а лишь приоткрыла глаза. Придерживая пальцами, я достал ее и начал осматривать.

Она казалась невесомой и сердце билось слишком часто даже для такой мелкой птицы. Зрачки расширены, клюв слегка разомкнут, крылья сложены правильно, лапки целые, перья чистые. Явных признаков отравления не было. Ни ран, ни паразитов, ни инфекции, ни воспалений, ни внешних повреждений.

«Она перестала петь, – вспомнил я слова девочки. – И дрожит».

Птичка в моей руке снова мелко задрожала, хотя в комнате тепло. Я присмотрелся к её глазам, и увидел отстранённый взгляд, который сотни раз замечал у мелких диких птиц, попавших в неволю или переживавших стресс.

В голове сложилась картина: домашняя клетка, привычные звуки, уют, а потом – нашествие приезжих, шум, крики, грохот телег, людские толпы под окнами. Для человека – непривычная, но терпимая суета, а для такой крохи – настоящий ад.

– У неё нервное истощение, – прошептал я, и в тот же миг перед глазами вспыхнуло системное сообщение:

[Существо: Перьевой пискун]

[Класс: E]

[Ранг: 1]

[Состояние: Нервное истощение]

[Рекомендованные действия: Устранить источник стресса, мягкая седативная терапия]

Я перечитал сообщение и кивнул. Всё сходится.

– Вы что‑то сказали? – слегка взволнованно спросил мужчина.

– У вашей птички нервное истощение, – сказал я, осторожно укладывая птичку на стол. – От шума.

Девочка удивлённо моргнула.

– От шума? – переспросил мужчина.

– Да. Вы заметили, как много в последнее время приезжих в городе? – я погладил пальцем головку пернатой. – Люди, телеги, крики на улицах, громкие разговоры. Для такой маленькой птички это настоящий кошмар.

– Но раньше такого никогда не было, – растерянно сказал мужчина.

– По всей видимости, она привыкла к тишине, – ответил я. – А сейчас в город съехались сотни, если не тысячи людей и стало в разы громче. Ваша птичка просто не выдержала постоянного шума.