— С дороги! С дороги, сырцы! — орал один из всадников, нахлёстывая югла.

Ящер щёлкал зубами, хватал воздух, и люди отшатывались, вжимались в стены, а некоторые и вовсе падали.

За всадниками, пытаясь не отстать, бежала стража с дубинками и разгоняла замешкавшихся. Люди бросались прочь с улицы, разбегаясь в стороны. А наше войско, наконец, продолжило движение.

— Этих зверюг давно пора на мясо пустить, а не кормить за наш счёт… Всё равно сдохнут здесь скоро… — услышал я голос Аримира.

Я усмехнулся. Аримир покосился на меня и, хмыкнув, кивнул.

— Давай, давай! — заорали регои.

Их юглы, рыча и клацая зубами, попёрли прямо в гущу толпы. Люди шарахались, прижимались к стенам, роняли узлы, но расчищали проход.

— За ними! — сориентировался наш сотник Ихон, появляясь откуда-то сбоку. — Быстро!

Мы рванули следом, пользуясь тем, что юглы продавили коридор. Толпа ещё не успела сомкнуться, и наши триосмии, как игла сквозь ткань, легко прошли в Глиняный круг.

Его улицы, узкие, кривые, заваленные мусором, тоже были запружены людьми. И снова не теми, кто собирался сражаться — а теми, кто бежал от верной смерти. Бежал, бросая позади всё, что нажито за годы.

Везде валялось добро. Мешки, какое-то тряпьё, корзины с распахнутыми крышками, из которых торчало скудное богатство. Разбитая глиняная посуда. Рассыпанная крупа, которую никто не собирал — потому что некогда, потому что жизнь дороже. Перевёрнутые тележки, брошенные прямо посреди улицы.

Люди, которые ещё не ушли, пытались завалить двери и окна. Зачем? Чтобы демоны не влезли? Но люди, цепляясь за иллюзию, законопачивали свои лачуги. Как будто это могло спасти их небогатое имущество.

По улицам, подгоняя беженцев, носилась взмыленная стража.

— Быстрее! Быстрее, мать вашу! — орал кто-то из командиров, размахивая дубинкой. — Бросайте всё, уходите! Не мешайте войску!

Мы бежали. Мимо мелькали лица. Испуганные, заплаканные, растерянные. Дети сжимали в руках игрушки. Женщины тащили младенцев, прижимая их к груди. Старики ковыляли, опираясь на палки. Многие, отставая, садились прямо на землю — сил не было.

И все они смотрели на нас.

Я чувствовал эти взгляды кожей. В них было всё: надежда, мольба, страх, благодарность, отчаяние. Они смотрели на вооружённых людей, бегущих в сторону стен. Смотрели и понимали: эти люди идут умирать, чтобы другие — они, то есть, ушли.

— Спаси вас Отец Песков! — прошамкала старуха в потёртом платье, когда я пробегал мимо.

— Уходите лучше! — бросил я на ходу. — Не стойте!

Она не пошла. Просто сидела и смотрела, как мы исчезаем в узком проулке, ведущем к южной стене.

Впереди уже виднелись зубцы стен, окрашенные закатом в цвет засохшей крови. Крики команд, лязг оружия, топот многих тысяч ног. Всё это смешалось в один сплошной гул.

— Девяносто восьмая, не растягиваться! — заорал я, оглядываясь.

Свои были рядом. Тавр, Борк, Одори, Аримир с Элией, ополченцы, наёмники. Бежали, тяжело дыша, но держались. Гвел с девяносто девятой не отставал. Денос подбадривал своих короткими, злыми выкриками.

Длинная змея из бойцов споро ползла вдоль стены. Сотники, едва достигнув выделенных им участков, тут же отводили своих в сторону. Вскоре впереди не осталось никого. Я увидел Ихона, который махал рукой с лестницы.

Закат догорал. Тени стали длинными, почти чёрными. Где-то за стенами, в пустыне, уже поднималась орда.

Мы упёрлись в спины впереди стоящих. Девяносто седьмая триосмия, наша соседка по сотне, начала подъём. Однако лестница была узкой — два человека в ряд, не больше. Ополченцы толкались, пытаясь быстрее вскарабкаться наверх, и от этого движение только замедлялось.

Гвел, тяжело дыша, остановился рядом. Лицо у него было красным от бега, на лбу выступила испарина.

— Ишер, мы успеем? — выдохнул он, косясь на небо.

Солнце как раз исчезло, скрываясь за стеной. Где-то там багровый шар медленно погружался в пески. Каждый удар сердца приближал момент, когда тьма выпустит орду на охоту.

— Успеем, если панику не создавать, — отрезал я.

А затем огляделся, пытаясь оценить обстановку. Участок стены, куда нас отправляли, был ограничен двумя мощными башнями. Одна слева, вторая справа. Массивные, тёмные, с бойницами на верхних ярусах. Входы со стороны города в обе башни были закрыты.

На верхних площадках башен виднелись фигуры. Стражники в шлемах, обслуга баллист. И ещё одна — в тёмном балахоне, с посохом. Шептун. Тот самый, что будет жечь холодным огнём и поднимать песчаные вихри, если нас совсем прижмёт.

— Четыре триосмии на такой участок… — проворчал я, прикидывая длину стены между башнями: шагов двести, не меньше. — Маловато.

— Что? — не расслышал Гвел.

— Говорю, мало нас, — повторил я громче. — Тут бы шесть триосмий поставить. Чтобы с запасом.

Гвел посмотрел на стену, затем на меня. В его глазах мелькнуло понимание,

— Но в башнях же есть люди! — сказал он неуверенно. — Они помогут!

— Посмотрим, — буркнул я. — Рассчитывать будем на себя.

Я не стал договаривать. Не хотел пугать парня раньше времени. Но для себя решил: надеяться можно только на свои копья и на своих людей. Башенные триосмии могут побояться выйти.

— Первая пошла! — крикнул кто-то впереди.

Девяносто седьмая, наконец, втянулась наверх, освобождая низ лестницы.

— Девяносто восьмая, за мной! — скомандовал я, шагнув на ступени. — Гвел, как мы поднимемся — сразу за нами! Не задерживай следующих!

Лестница была старой, каменной, ступени стёрты тысячами ног. Подъём давался тяжело — не столько из-за крутизны, сколько из-за тесноты и спешки. Впереди топали последние бойцы девяносто седьмой, их спины мелькали в полумраке. Я то и дело спотыкался, глядя вверх и пытаясь увидеть край стены.

Сзади слышалось тяжёлое дыхание моих людей. Стена приближалась. Я уже видел наверху фигуру Ихона. Наш сотник стоял там, размахивая жезлом, и подгонял выходящих.

— Давай, давай! Шевелись! — донеслось сквозь шум.

Последние ступени. Я вывалился на стену, едва не споткнувшись о выступающий камень. И тут же внимательно огляделся. Ветер ударил в лицо — сухой, горячий, пахнущий пустыней. Закатное небо полыхало алым и оранжевым. На его фоне чётко вырисовывались зубцы стены и тёмные громады башен.

Ихон хлопнул меня по плечу, привлекая внимание.

— Ишер! Твоя триосмия встаёт здесь! — он ткнул пальцем влево. — Видишь отметки? От этого зубца до того — твой участок. Вопросы?

— Нет вопросов, — ответил я, найдя взглядом солнце. От него остался лишь узкий край, одна тонкая полоска света. — Девяносто восьмая, занять позиции!

Ихон вновь хлопнул меня по плечу. И одобрительно проследил, как мои бойцы один за другим вываливаются на стену.

— Не толпимся! — заорал я, перекрывая вечерний ветер. — Тавр, твои в первый ряд! Быстро занимайте позиции слева! Борк, твои копейщики за ними! Одори, Аримир! Новичков — в третью и четвёртую линии! Сбейте их поплотнее! И корзины с камнями пусть к зубцам подтащат!

Камней нам заготовили много. Десятка два больших корзин, выстроенных по краю стены.

— Элия! — крикнул я. — Встань пока с другими лучниками у зубцов!

Я посмотрел на Гвела. Его триосмия тоже выбиралась на стену, и парень уже командовал — коряво, неуверенно, но командовал. Денос помогал ему, подсказывая, куда лучше ставить людей.

— Неплохо! — одобрил я себе под нос.

И снова повернулся к горизонту.

Солнце почти исчезло. Последний луч золота скользнул по пескам, осветив на мгновение далёкие барханы — и погас. Пустыня, стремительно темнея, погружалась в сумерки.

Я перевёл дух и сказал своим. Тихо, но так, чтобы мои бойцы услышали:

— Две ночи, ребята. Всего две ночи. А там посмотрим.

Никто не ответил, пытаясь отдышаться. Молча кивнули, глядя в темноту, где должен был появиться враг.

С темнотой, как всегда, пришёл ветер. Сначала он был тёплым, почти ласковым. Этот ветер нёс запах сухой травы и пустынную пыль. Однако с каждой чашей он менялся. Тепло уходило, и в него струями вплетался холод. Сначала ветер приносил спасение от дневного зноя, а потом стал острым и колючим. Ночной стылый воздух укутывал стену холодным одеялом.