Роберт свернул с главной дороги на петляющую, заросшую деревьями аллею. По обеим сторонам тянулись поля с яблочно-зеленой пшеницей, которая колыхалась на ветру.

– А что с родными Нелл? У нее кто-то остался?

– Нет. Она была в семье единственным ребенком. Мистер и миссис Малютко-Лесные умерли в тысяча девятьсот восьмидесятом году, а у них близких родственников тоже не осталось. Неудивительно, что Нелл никуда не хотела уезжать из Скромной Гордости и решила продолжать заниматься семейным делом. Ведь там ее все знали. Не думаю, что она когда-нибудь чувствовала себя одинокой.

– Погоди-ка, фамилия ее родителей – Малютко-Лесные? Вот откуда она взяла имя для лавки. А я-то думала, что это отсылка к произведению Диккенса, и считала просто прозвищем.

– Ага, – улыбнулся Роберт. – Это еще одна деревенская традиция. Тут мало кого знают под настоящей фамилией. Хотя удивлен, что адвокат, который вел сделку с недвижимостью, не сообщил тебе полное имя Нелл.

Я уже давно перестала удивляться поступкам своего адвоката.

– Мы назвали ее просто Малюткой, сократив фамилию. А еще из-за миниатюрного телосложения Нелл. А потом она сменила вывеску над магазином, чтобы отразить смену владельца после смерти родителей, и вдобавок использовала уменьшительную форму своего имени Элеонора, чтобы сделать отсылку к героине известного произведения Чарльза Диккенса «Лавка древностей».

– Но в романе девочка умирает очень рано. Это не смутило Нелл? Она не верила в предопределенность судьбы именем?

– Думаю, просто считала, что успех магазина важнее, – пожал плечами Роберт. – Учитывая, что Нелл закончила обучение в четырнадцать лет и занялась продажей антиквариата задолго до появления интернета с возможностью поиска онлайн, она лишь показала себя предприимчивым маркетологом, опережавшим свое время.

Я была вынуждена согласиться.

Как только я встретила Нелл, то сразу же поняла, почему ее прозвали Малюткой. Некоторые люди с возрастом будто усыхают, но она выглядела совсем миниатюрной, хотя это компенсировалось ее бодрым духом и несгибаемым характером.

Одна из сиделок, приятная молодая женщина лет двадцати пяти – двадцати семи, проводила нас в комнату. Нелл устроилась возле эркерного окна с отличным видом на ухоженный сад, сжимая в деликатных розовых пальчиках чашку с цветочным узором. Карие глазки-бусинки и изящные руки старушки напомнили мне иллюстрацию к сказке Беатрис Поттер «История о мышиных проделках».

Нелл сразу же узнала Роберта и жестом велела ему подойти и наклониться, чтобы поцеловать ее в щеку. Он представил меня, и я осторожно пожала маленькую ладошку пожилой леди. Та немедленно поинтересовалась, как идут дела в магазине, и расплылась в счастливой улыбке, услышав, что я сохранила название и почти ничего не меняла в интерьере, не считая наведения порядка. Мне повезло, и собеседница тотчас согласилась ответить на любые мои вопросы.

Не желая портить хорошее отношение переходом прямо к деликатной проблеме мозаичных плиток, я решила воспользоваться возможностью и уточнить некоторые рабочие моменты насчет управления магазином вроде рекомендаций, как поддерживать его на плаву вне туристического сезона и что Нелл устраивала раньше на Рождество.

Заметив, как веки собеседницы начали опускаться, я сообразила, что своим потоком вопросов утомила ее, и перешла к делу, ради которого приехала.

– Нелл, в магазин раньше кто-нибудь приносил мозаичные плитки на продажу?

Она прикрыла глаза и задумчиво постучала костлявым пальцем по тонкой нижней губе, размышляя над моим вопросом. Затем цепко и настороженно посмотрела на меня.

– Да, старик, живший по соседству, время от времени так делал. Как же его звали? Недди, кажется. Да, точно, Недди Джонс. Ему раньше принадлежало пастбище с загоном для ослов.

Роберт подавил улыбку.

– Можешь не спрашивать, Алиса: нет, его на самом деле звали не Недди, а Айвор.

Я недоверчиво покачала головой. Неужели в Скромной Гордости всех жителей переименовывали по-своему? Тогда деревня действительно стала идеальным убежищем для Эндрю Глостерра, если слухи про его работу шпионом не врали.

Я быстро прояснила, что мы с Нелл говорили об одном и том же: именно о тессерах периода Римской империи, а не об обломках более современной керамической посуды, и с надеждой уточнила:

– А вы знаете, откуда ваш сосед их брал?

– С территории пастбища. Находил их каждый раз, как копал землю под посадку кустов или деревьев, – припомнила Нелл. – Он был таким же добродушным, как его ослики, и предлагал мне взять сколько угодно плиток. Но я не слишком ими заинтересовалась и не думала, что они привлекут внимание покупателей. Обычно в магазине спрашивали старые сервизы вроде тех, что хранились у моих бабушек, – с симпатичными цветочными или лиственными узорами, а не просто цветную керамику. Поэтому я приняла всего пару ведер плиток, а другие Недди оставил в земле за неимением лучшей идеи.

Мы обменялись с Робертом понимающими взглядами. Все сходилось.

– Кроме того, не хотелось держать в магазине старье, не считая вашей покорной слуги, – хихикнула Нелл. – Оставьте живым живое. Незачем воскрешать мертвое.

– Пожалуй, однако исторические находки всегда будут интересны археологам, – осторожно заметила я и поведала о своей теории про то, что обнаруженные плитки служили свидетельством существования на территории пастбища мастерской древних римлян. А также сообщила о предположении Фелисити, что на месте старых стойл могла раньше находиться вилла с мозаичным полом либо даже более интересными ценностями. Однако для подтверждения или опровержения теорий требовалось проведение профессиональных раскопок.

Нелл на несколько мгновений задумалась.

– Кажется, я действительно слышала в детстве рассказы о чем-то таком. Наш директор упоминал, что его дедушка, прежде владевший пастбищем, считал то место римским поселением, но на его заявления никто не обращал внимания. В то время нас интересовало только выживание в настоящем, ведь тогда два поколения деревенских мужчин отправились на войну, чтобы так и не вернуться. Да упокоятся с миром их души. Но не удивлюсь, если наш карьер действительно привлек римлян. Ведь строить виллы им из чего-то нужно было. Из камня, добытого там, возвели большинство домов в округе, включая оба ваши, дорогие мои.

– Я и не знала, что возле Скромной Гордости раньше был карьер, – удивилась я. – Никогда не замечала поблизости ни пыли, ни шума, как в Шахтах Содбери.

– Ну, конечно же, в деревне был карьер. Как думаешь, откуда она получила свое название? Неужели этот жулик Эндрю Глостерр прекратил публиковать в каждом выпуске нашу историю? Я подготовила кучу материалов и велела ему продолжать размещать их в газете, когда он настоял, чтобы сменить меня на посту главного редактора. Хотя следовало ожидать, что этому надменному чурбану и дела не будет до моих советов. Больно уж высокомерный тип.

Комментарий Нелл послужил ярким напоминанием, что она не всегда была пожилой и немощной. Даже римские мозаики когда-то сверкали новизной.

– Я передала ему «Новости Скромной Гордости» вопреки голосу разума, – продолжила собеседница, неодобрительно покачивая головой. – Этот негодяй подал прошение в окружной совет, желая сместить меня с должности, заявляя, что я больше не в состоянии справляться с обязанностями редактора.

Нелл едва заметно нахмурилась, но я чувствовала, что она по доброте душевной уже не таит обид. И, возможно, в то время даже испытала облегчение, сняв с себя заботы о газете. Даже когда я прочитала один выпуск, мне стало ясно: работать над публикациями такого количества статей каждый месяц – титанический труд для редактора без помощников.

– Жаль слышать… – начала было я.

Однако Нелл лишь отмахнулась от сочувствия.

– Я просто вела к тому, что если бы Глостерр оставил мою колонку о местной истории в газете, то ты бы знала, что раньше наша деревня называлась Praeda Parva, что с латыни переводится как «малый карьер». Вторая каменоломня, побольше, находилась в паре миль к западу, и поселение там получило имя Praeda Magna. Думаю, значение и так понятно. В двадцатые годы совет решил сменить их названия на более современные.