— В кино! — отозвался Харри.

По пути вверх по улице Уэланнс гате им на каждом перекрестке попадался красный свет.

Маленький светящийся человечек на светофоре напомнил Харри детский рисунок.

Мой колаблик наглужен тиглами. Но это не на «К», а на «Т». Да, на «Т» голаздо веселее.

— Не получается, — сказал Олег, отрешенно глядя на молодую пару с коляской, переходившую дорогу перед ними по пешеходному переходу.

— Что не получается? — спросил Харри, уже зная ответ.

— Мне нужно вернуть её.

— Ты про Хильде Витт? — Олег кивнул.

— Разве уже не слишком поздно?

Олег бросил быстрый взгляд на Харри, а затем снова уставился на красный сигнал светофора.

— Она порвала со мной только потому, что не хотела разрушать мою семью. А не потому, что я ей не нужен.

— Ты уверен в этом?

— Да черт возьми, уверен! Если я останусь один, и она будет тут ни при чем, она меня примет обратно.

— Олег...

— Хельга забирает детей и уезжает на север через пять дней. Она заявила, что не хочет знать, какая у меня была интрижка, но я обязан рассказать ей все до отъезда. Мы не можем просто притворяться, что ничего не случилось, так нельзя.

— Олег, подумай о...

— Я на стену лезу. Когда Хельга все узнает, возможно, она сама уйдет. Это, конечно, было бы лучшим выходом.

— По крайней мере, подожди и скажи все за день до её отъезда, — посоветовал Харри.

— Зачем?

— Потому что в тот миг, когда ты откроешь рот, ты разрушишь то, что уже невозможно будет исправить. Так что подожди эти дни, дай себе время посмотреть, не изменится ли что-нибудь.

— Что может измениться?

— Сделай это ради меня, Олег. Хельга пригласила меня на ужин, и мне бы очень не хотелось оказаться в самом эпицентре семейной драмы.

Олег посмотрел на Харри. — Ладно, — коротко бросил он.

— Зеленый загорелся, — сказал Харри с сильным чувством дежавю. Олег нажал на газ. Резко, почти со злостью.

«Мой корабль нагружен неприятностями», — подумал Харри.

— Вот! — указал пальцем Харри.

Черно нажал на кнопку паузы, и изображение Роберта Брандта — с петлей на шее и болтающимися в воздухе ногами — замерло на огромном экране перед ними. В темном просмотровом зале, который больше всего напоминал Харри капитанский мостик из «Звездного пути», сидели он сам, Олег и Черно.

Когда Харри звонил час назад, Черно объяснил, что из-за сложившихся обстоятельств продюсер только что приостановил съемки на сегодня, поэтому они с Кидой поехали в офис постпродакшена на территории бывшего завода «Мюренс Веркстед», чтобы отсмотреть черновую сборку военного фильма.

— Видите это? — спросил Харри, указывая на экран, где на пороге смерти висел Брандт.

— Вижу, — сказал Черно. Голос его звучал утомленно, а лицо в отсвете экрана казалось осунувшимся. Он отмотал запись на несколько секунд назад, туда, где Роберт Брандт был ещё жив, и запустил видео снова.

— Вот! — воскликнул Харри. — Как раз когда его голова дергается влево. Там ведь склейка, верно?

— Я ничего такого не вижу, — ответил Черно.

— Нет, склейка есть, — раздался голос позади них. Харри обернулся и в темноте разглядел силуэт вернувшейся Киды с чашкой чая в руке. — Там не хватает нескольких кадров.

— Может, камера на миг забарахлила? — спросил Олег. Черно покачал головой.

— Это точно вырезали из пленки, — сказала Кида, подкатывая стул к остальным. Теперь Харри видел её лицо. В отличие от Черно, она казалась абсолютно равнодушной к тому, что видит на экране своего биологического отца в момент самоубийства.

— И поскольку это настоящая кинопленка, ты имеешь в виду физическую склейку? — спросил Харри. — Будто ножницами отрезали?

— Именно. Тот легкий скачок, который вы заметили, доказывает, что это сделано не в цифре. Черно, у Тима ведь до сих пор сохранился монтажный столик с гильотинным резаком и склеивающим прессом?

Черно секунду смотрел прямо перед собой, прежде чем ответить: — Д-да.

— Только я не понимаю, зачем ему это делать, — сказала Кида. — Там нет никакой логичной монтажной точки.

— Чтобы вырезать часть реальности, — тихо произнес Харри.

— Что?

— Да так, вспомнились чужие слова. Думаю, дело в очках.

Кида подалась вперед: — Ох, черт, — прошептала она. — Вы правы. Что скажешь, Черно?

— Я н-не знаю.

— О чем вы вообще говорите? — вмешался Олег.

— Об отражении в очках Брандта, — сказал Харри. — Когда Тим отсматривал материал, он заметил, что при повороте головы Брандта в стеклах очков на мгновение отразился он сам. И ему пришлось это вырезать. Можно включить свет?

Черно щелкнул выключателем, и комнату залил холодный белый свет. Харри развернул стул к Черно и Киде.

— Итак, мы по-прежнему ищем Тима Каландера. Можете рассказать что-нибудь, что поможет нам его найти?

Оба покачали головами.

— Хорошо. А что вы вообще можете о нем рассказать?

— Хороший вопрос, — ответила Кида. — Тим Каландер — прямо как призрак. На тех площадках, где я работала, он почти никогда не появлялся. Но ты-то его знаешь, Черно.

— Знаю — это громко сказано.

— Да ладно тебе, вы же были в одной компании, ты сам об этом не раз рассказывал.

Харри пристально посмотрел на Черно. Тот пожал плечами. В этом освещении он выглядел на удивление бледным.

— Что тут сказать? Тим всегда отличался от нас.

— В каком смысле? — спросил Харри.

— Ну, во-первых, он был амбициозным. И очень серьезным. Мы-то все больше мечтали и болтали без умолку, а он помалкивал, просто садился и делал работу. Предоставлял фильму говорить за себя. Он был лучшим среди нас и прекрасно это понимал. Не хвастался, но у него было... как бы это выразиться? Такое отношение: «я лучше вас, и когда-нибудь вы это поймете».

— Мм. Безмолвное высокомерие одинокого волка?

— Да, именно так. Но это высокомерие смешивалось с кучей комплексов и... ну, с жалостью и презрением к самому себе. На этой почве искусство как раз и рождается. Тим если и разговаривал, то исключительно о кино. Но в первые годы нашей работы он хотя бы появлялся среди людей. Потом что-то стряслось, не знаю точно. Может, его наркотики — он тогда сильно вляпался. После этого его уже почти никто не видел. Мы отправляли ему отснятый материал и получали назад готовую смонтированную версию, в свою монтажную он никого не пускал. Но в плане работы осечек не давал, так что с дурью он, похоже, завязал. Режиссеры писали ему правки и пожелания, а взамен получали обновленный вариант — в основном именно то, что просили.

— В основном?

— Тим талантлив, но упрям. У него свои представления об эстетике, ритме и визуальном повествовании. Из-за этого у него не так много заказов. Но режиссеры, которым нравится его стиль, возвращаются к нему снова и снова. Как это делал Антон. Но со временем даже ему закрыли доступ в монтажную.

— То есть у Тима дома?

— Честно говоря, я без понятия, где он монтирует. Он сидит дома? Это необычно? Разве он не всегда так делал?

— Нет. В самом начале, когда у нас был бункер, он монтировал всё там.

— Бункер?

— У нас было такое помещение для работы с пленкой. Там проходило много классных вечеринок и рождались безумные идеи для фильмов. Но со временем оборудование устарело, денег на модернизацию ни у кого не нашлось, и он арендовал офис здесь, в Яре, и стал монтировать там. Хотя, конечно, с переходом на цифру стало проще работать из дома, просто пересылая файлы туда-обратно.

— Если бы тебе нужно было назвать его единственного лучшего друга — настоящего или прошлого, — кто бы это был?

— Кнут Грип. Без сомнения.

— Почему?

— Во-первых, между ними существовала особая связь из-за... ну, сами понимаете. Но главное — они оказались единственными, кто сохранил верность друг другу, когда проект «Окончательный монтаж» потерпел крах.

— Что ты имеешь в виду?

— Понятно же: когда ты получаешь режиссерское кресло на проекте, который считаешь делом всей своей жизни, а потом все разбегаются, ты чувствуешь себя преданным.