Я не стала на нее давить. Думаю, мы с мамой сейчас в одной лодке – она тоже не хочет зацикливаться на ненависти или обидах. Ведь это все равно что заковать себя в кандалы и обречь на добровольное заточение.

Может, именно Калеб помог мне это увидеть, еще до того, как я нашла убийцу моего отца. Конечно, он обладает способностью время от времени вводить меня в транс своими взглядами. А когда он переплетает свои пальцы с моими, я оказываюсь полностью в его власти и готова идти за ним куда угодно. Но в тот момент, когда я отпустила свою многолетнюю обиду на Калеба, то обрела свободу

Поэтому я и уговариваю себя не зацикливаться на своих претензиях к «дорогому другу» Калеба, пока мы поднимаемся на лифте – я на костылях, Калеб рядом.

Мы стучим в дверь, и биологический отец Виктории, Трэвис Уитлок, впускает нас в палату. Я помню мистера Уитлока еще по тем временам, когда был жив мой папа, до их развода с Бьянкой. Теперь не могу не задаваться вопросом, почему они развелись. Был ли мистер Уитлок еще одним человеком в мире, который знал, на что способна эта женщина, или же ей удалось его обмануть, как и всех остальных?

– Привет, ребята, – говорит он с теплой улыбкой.

Виктория лежит в постели и смотрит телевизор, который висит на противоположной стене. Там идет какое-то кулинарное шоу.

– Привет, – слабым голосом произносит она, пытаясь поднять изголовье кровати.

– Я помогу, – говорит Калеб, подходя и беря в руки пульт управления.

– Спасибо.

Мистер Уитлок закидывает на плечо сумку для ноутбука.

– Я спущусь в кафетерий, отвечу на пару писем по работе. Если ей что-нибудь понадобится, нажмите на кнопку. – Он закрывает за собой дверь, оставляя нас наедине с Викторией в холодной комнате, пропахшей антисептиком.

Подрегулировав изголовье, Калеб пододвигает к кровати пару стульев.

– Как ты сегодня? – спрашивает он.

Виктория натянуто улыбается:

– Признаков инфекции нет. Лекарства действуют.

Когда медики прибыли на заброшенную территорию курорта в ту ночь, Викторию тут же увезли на операцию. Какое-то время состояние ее оставалось критическим.

Калеб приехал навестить ее, как только ему разрешили, а я до сих пор воздерживалась. Я не могу винить Викторию в преступлениях ее родителей, но я сомневаюсь в ее абсолютной невиновности. Я не знала, что прочитаю в ее взгляде, когда наконец посмотрю ей в глаза.

Несмотря на то, что Виктория была явно шокирована, обнаружив своих мать и отчима под капюшонами в ту ночь, кое-что просто не сходится. Например, тот факт, что она была в кафе-мороженом с парнями в тот день, когда пропал телефон Калеба. Я была полностью сосредоточена на Джеймисоне, но Виктория с легкостью могла стащить телефон и отправить те сообщения.

А еще Виктория должна была оставить приоткрытой дверцу подпола, но не сделала этого.

Опять же, она заявляла, что ее преследовали убийцы, когда она упала на ту трубу в заброшках. Но на кой черт мистеру и миссис Нильсен преследовать своего собственного ребенка? И она единственная, кто получил ранение без свидетелей, – удобно, не правда ли?

У меня в голове имеется кое-какая теория на этот счет. По моим прикидкам, мистер и миссис Нильсен считали, что никто не станет их подозревать, если убийца погонится за их собственной дочерью, особенно если она в результате получит ранение. Плюс ко всему, если их когда-нибудь поймают, ее ранение вызовет сочувствие. Прямо как сейчас.

Я не вполне понимаю, как они планировали воплотить этот сценарий. Может, ее мать или отчим ткнули в нее трубой, но она проникла слишком глубоко? Наверное, мы никогда этого не узнаем.

И последняя маленькая деталь, которая свербит у меня в мозгу: Виктория сидела на крыльце, когда ее отчим – который, как мы думали, был без сознания, – встал и пошел на меня с ножом. Разумеется, она была тяжело ранена и находилась в полуобморочном состоянии, но глаза ее были открыты. Она могла предупредить меня. Но не предупредила.

Я знаю, что Виктория никогда лично не нападала ни на кого из нас. А возможностей у нее была куча. Но этот факт не рассеивает моих сомнений. Я все думаю о том, как она выкрикнула имя Джеймисона на развалинах. Она утверждает, что запаниковала, и ей просто показалось, что за ней кто-то гонится. Она предположила, что во всем виноват Джеймисон, потому что я вложила эту мысль ей в голову.

Сейчас она сидит, сложив руки поверх одеяла, и с выжидательным видом смотрит на нас.

– Ну как, сходили вчера в школу?

– Ага, – говорит Калеб, и я киваю.

– И что же? – Она жестом призывает нас продолжать.

– Там были скучные уроки и… – он в замешательстве смотрит на меня, – ну, учителя.

– Да ну вас. – Виктория запрокидывает голову. – Ребят, вы мое единственное окно во внешний мир. Если ничего не произошло, придумайте что-нибудь.

– Меня вдруг накрыла амнезия, и я забыл код от шкафчика. Может, из-за травмы? – говорит Калеб. Виктория издает смешок и тут же морщится от боли.

Вчера был один интересный поворот, о котором я не расскажу Виктории. Это был мой первый день в школе после той ночи на развалинах. Когда прозвенел звонок на обеденный перерыв, я собиралась сразу уйти с территории вместе с Мэй. Мне хотелось скрыться от пристальных взглядов и вопросов о той ночи. Но потом я увидела Калеба, в одиночестве стоящего у своего шкафчика. У него был такой растерянный вид, но вовсе не из-за того, что он забыл код: он просто не знал, куда идти. Никого из его друзей не было рядом. Может, отчасти поэтому я держу при себе все свои теории насчет Виктории.

Мы с Мэй взяли Калеба с собой, и по дороге на парковку нас перехватила Наоми. Я подумала, она хочет поговорить о Бьянке и о том, что эта женщина отказалась признаваться в убийстве Эстер. Но она просто спросила, можно ли пойти пообедать с нами.

Мэй такая Мэй, защитница слабых и мать-птица всем неоперившимся птенцам, приняла ее в нашу компанию с распростертыми объятиями и заплатила за ее куриные байтсы. Думаю, Наоми просто нуждалась в дружеском общении.

За ланчем я спросила у Наоми, будут ли она и ее родители добиваться справедливости для Эстер. Поразмыслив немного, она сказала, что каждый день, прожитый без сестры, для нее синоним несправедливости. Если Бьянку Нильсен признают виновной в убийстве Эстер, это не избавит ее от боли.

Я не поняла ее готовности принять все как есть. Ее нежелания бороться. Но мне пришлось с уважением отнестись к ее стремлению двигаться дальше. Судебный процесс стал бы серьезным испытанием для ее и без того хрупкой семьи.

Одно хорошо: Аделина наконец добилась справедливости для своего брата. Мы с Калебом навестили ее в «Горячей кружке» пару дней назад. Она поблагодарила нас за то, что мы вернули доброе имя ее матери. На данный момент ее личность остается в тайне. Но это лишь вопрос времени… скоро журналисты пронюхают, кто она такая. Может, она в ночи тайком уедет из города и обретет новую жизнь. А может, теперь, когда честь ее семьи восстановлена, она сможет жить здесь, в Фэйрпорте, с высоко поднятой головой.

– Когда все собираются по поводу Джеймисона? – тихо спрашивает Виктория.

Я чувствую болезненный укол в груди. Так происходит каждый раз, когда я слышу имя Джеймисона. Каждый раз, когда я думаю о нем.

– А, – краснея, говорит Калеб. – В субботу уже собирались.

Виктория кивает. Она знает, насколько нежелательным было бы ее присутствие.

– Как все прошло?

Он пожимает плечами.

– Сама знаешь.

Это был кромешный ад. Я чуть не ушла посередине мероприятия. В ту ночь на развалинах Джеймисон спас меня. Несмотря на то, что я обвинила его в соучастии в убийстве. Я ненавижу себя за это. Я много думаю о том, как обращалась с ним в ту ночь. Заслуживал ли он этого? Возможно. Сожалею ли я об этом? Конечно.

Люди иногда говорят, что не надо ни о чем жалеть, но я не готова с этим согласиться. Я хочу смотреть вперед, учиться прощать себя и других. Но нельзя простить себя, не признав, что совершила ошибку. Так что, как по мне, о чем-то сожалеть – это нормально. Сожаления нас чему-то учат. Усвоив урок, мы идем дальше, становясь лучшими и более сильными версиями себя.