– Я тебе говорил, не нужно мне ее возвращать.

– Но ты всегда ее носишь, – возражаю я. – А в этой толстовке ты выглядишь как-то не так. – Я делаю вид, что содрогаюсь.

– Да ладно, – усмехается он. – И как же именно я выгляжу?

Пока его взгляд устремлен на дорогу, я решаюсь получше его рассмотреть, но стараюсь не наглеть. Капюшон упал с головы, открыв взору спутанные светло-каштановые волосы. Его кожа покрыта загаром после целого лета серфинга и футбола. Он невероятно привлекателен, и это бесит.

– Еще более пугающе, чем обычно? Не знаю.

– Спасибо, Иден. Значит, твоя мама ненавидит меня из-за моей мамы, – понизив голос, говорит он.

– Нет, конечно. Моя мама не такая мелочная дрянь, как ваши родители. Она бы не стала ненавидеть тебя из-за того, что сделала твоя мама. – Следующие слова вылетают быстрее, чем я успеваю их остановить: – Она ненавидит тебя за то, что ты сделал со мной в девятом классе.

– Что я сделал… – Он запрокидывает голову. – А что я сделал с тобой?

Я закатываю глаза:

– Вот только не надо. Можно подумать, ты просто забыл. – Я устремляю взгляд в окно – на пролетающие мимо пальмы и почтовые ящики. Фургон выезжает на прибрежное шоссе. Мои мысли вертятся вокруг осеннего бала в девятом классе. Я вспоминаю улыбку Калеба – я думала, она предназначалась мне, а на самом деле он пытался не рассмеяться мне в лицо. А настоящая улыбка досталась Виктории, которая выглядела так элегантно и блистательно, как никогда бы не смогла выглядеть я.

– Я просто…

– Нам необязательно это обсуждать, – перебиваю я.

Он вздыхает, а потом говорит более непринужденным тоном:

– Так чем вы с Мэй обычно занимаетесь в субботу?

– Откуда ты знаешь, что в субботу я встречаюсь с Мэй, а не… работаю в огороде, например?

Он смеется:

– Прошу прощения, я и не подозревал, что у тебя есть огород.

– Вообще-то, у меня его нет, – признаю я. – Но это не значит, что у меня нет хобби.

– Расскажи мне о тех хобби, в которых не участвует Мэй.

– Я играю в волейбол, ну ты в курсе. – По четвергам парни из футбольной команды тягают железо как раз перед нашей командой. Я проходила мимо Калеба и Диего каждый четверг на протяжении последних трех лет. – А еще я отлично комментирую документалки Netflix и собираюсь узнать, что такое клуб робототехники.

– Ого, какие у тебя светские увлечения, Иден. – Он кривит губы. – Твой отец был потрясающим серфером. Почему я никогда не вижу тебя там?

У меня во лбу разливается тупая боль. После ухода отца я больше не хотела заниматься серфингом. Это всегда было нашим совместным занятием. Когда он и его борд были рядом, я не испытывала потрясения, находясь в открытом море среди бушующих волн.

– Думаю, это напоминает мне о нем, – тихо говорю я. Как много раз бывало за эти годы, перед моим мысленным взором возникает момент из детства: отец держит меня высоко над волнами. Затем это воспоминание искажается и превращается в то, чего на самом деле не было: я вижу себя сидящей на детской доске для серфинга. Меня уносит все дальше в море, я тщетно пытаюсь грести руками, а отец плывет обратно к берегу без меня. – Это напоминает мне о том, что люди не всегда выполняют свои обещания.

Калеб хмурится.

– Я не хотел…

– Может, мне просто не с кем ходить, – продолжаю я, чтобы сместить фокус со своего отца. – Мэй не особо интересуется серфингом.

– Ну, я бы мог пойти с тобой. Мы бы отлично повеселились.

Я позволяю себе немного поразмыслить над его предложением. Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбе. Сама того не замечая, я начинаю вспоминать старые добрые времена, когда нам с Калебом было весело вместе. В восьмом классе мы ездили на школьную экскурсию в Калифорнийский музей. В тот день Калеб ни на шаг не отходил от меня, позабыв о Джеймисоне.

– Ты до сих пор так же классно умеешь кидаться едой?

Оторвавшись от дороги, он бросает на меня взгляд.

– Я нечасто пользуюсь этим навыком.

– Помнишь, как мы сбежали от нашей группы? – спрашиваю я, невольно улыбаясь.

Калеб поднимает бровь.

– Я помню, ты соврала мне о том, где нас ждут, и мама на неделю посадила меня под домашний арест.

– Ну да, не без этого. Но ты помнишь того парня в деловом костюме? Нам стало скучно кидаться едой друг в друга, и мы решили бросать разные штуки в его сторону – кто точнее попадет. Но потом ты случайно залепил в него чем-то. Я не помню, что это было, но оно открылось и забрызгало весь его драгоценный костюм. – Я смеюсь, когда полное ужаса лицо Калеба проплывает перед моим мысленным взором. Я так четко его помню, словно это было вчера.

На мгновение его губы изгибаются в подобии улыбки, и лицо светлеет от воспоминаний. Затаив дыхание, я жду, что это ощущение вернется и развеет гнетущую атмосферу, воцарившуюся между нами.

Но его улыбка гаснет.

– Ну да, что-то припоминаю. – Он возится с навигатором в телефоне, потом вновь устремляет взгляд на дорогу.

На какое-то время я замираю в оцепенении, пока ярость не приводит меня в чувство. Поверить не могу, что я на полном серьезе попыталась наладить с ним отношения. Открылась ему, зная, что он меня разочарует.

– Может, сыграем в игру? – предлагает он как ни в чем не бывало.

– Я пас.

– Ты расстроена, – говорит он, теребя молнию на своем худи свободной рукой.

– Не-а. – Я стараюсь придать своему голосу равнодушие, но безуспешно. – Чтобы расстраиваться, мне должно быть не наплевать.

– Да брось, Иден. Почему твоя мама… почему ты так сильно меня ненавидишь?

– Даже не знаю, с чего начать, – говорю я, картинно почесывая затылок. – Может, дело в том, что ты и твои дружки как-то заперли меня в кладовке уборщицы на четыре часа?

– Так я тебя оттуда и выпустил.

Я пытаюсь это вспомнить, но перед глазами встает лишь чернота. От страха у меня звенит в ушах, очень громко и настойчиво, а дыхание становится поверхностным. Потом я вспоминаю, как очнулась там после потери сознания.

– Ну прости меня, если я забыла наградить тебя медалью за мужество.

– Иден, я не…

– Было бы лучше, если бы мы не разговаривали, – выпаливаю я, чувствуя, как комок в горле растет, – ни о чем.

Он вздыхает:

– Ладно.

Потом наступает тишина. И почему-то это даже хуже, чем ссориться.

______

Когда мы подъезжаем к дому – двухэтажному, отделанному светло-зеленым деревянным сайдингом, – все близлежащие обочины заставлены машинами, и мы паркуемся в нескольких кварталах от дома. Когда я начинаю отстегиваться, Калеб тянется рукой через центральный подлокотник и кладет ладонь мне на плечо. Я вздрагиваю, порываясь отстраниться, но при виде его обеспокоенного лица сдерживаюсь.

– Я никогда не хотел, чтобы ты меня ненавидела, – говорит он.

– Ну, ты не особо старался понравиться мне, – отвечаю я, зная, что это ложь. Потому то даже сейчас я с трудом цепляюсь за последние крохи ненависти, которую должна испытывать к нему. Но я все равно стряхиваю его ладонь и выхожу из машины. Мы в молчании идем к крыльцу, почти соприкасаясь плечами.

Калеб стучит в дверь, и вскоре нам открывает женщина средних лет, с кудрявыми фиолетово-красными волосами и подведенными карандашом бровями.

– Чем я могу вам помочь? – спрашивает она, то и дело поглядывая на журнал, который держит в руке.

– Мы хотели бы повидаться с Аделиной Блэкмор, – отвечает Калеб, одаривая женщину улыбкой, от которой млеют все девчонки в школе.

Женщина опускает журнал – «Вестник орнитолога» – и искоса смотрит на нас.

– Кто вы?

– Мы ее родственники, – выдает Калеб заранее заготовленную и отрепетированную реплику, – Джон и Матильда Сэмпсон. А вы? – Он протягивает руку.

– Директор этого дома, – женщина вяло пожимает его руку, – Марта Пирсон. Не припоминаю, чтобы у Аделины были родственники.

К счастью, по пути я накопала достаточно информации, чтобы знать, что у Аделины вообще-то есть ныне живущие родственники, в том числе ее двоюродная сестра Луиза Сэмпсон. Пришлось сделать ставку на то, что они никогда ее здесь не навещали.