— Давай сделаем вид, что мы в самом деле так живем, хочешь? — сказал он, снова садясь у румпеля. Это был еще один аспект присущего ему ребячества. Полеты тоже были ребячеством: возможно, он и вступление в коммунистическую партию воспринимал как забавное приключение.

— Нет, — ответила она.

— А мне хочется. Вот мы сидим тут в яхте, только мы вдвоем; пересекая Мюггельзее, я воображаю, что ты — неотразимая Мата Хари, а я — юный герой, который явился спасать тебя.

Она ничего не ответила. Ей не понравилось направление этого разговора, но она решила, что лучше стоит подождать, к чему он приведет.

— Нас преследуют безжалостные преступники, и спасение для нас только на том берегу: только там мы сможем жить долго и счастливо и растить наших детей.

— Прямо как в «Прощай, оружие», — бросила Фиона, не выказывая особого энтузиазма по отношению к этой идее. — Ты хоть читал?

— Путешествие через озеро в Швейцарию. Хемингуэй. Да, я изучал это в курсе английского в колледже. Может, оттуда ко мне и пришла эта мысль.

— Та женщина умерла, — сказала Фиона. — Они добрались до Швейцарии, но женщина умерла в больнице. — Она повернулась взглянуть на него, но на лице у него отразалось такое отчаяние, что она чуть не рассмеялась.

— Перестань шутить, — сказал он. — Все отлично. — В утешение она обняла его.

Да, для Гарри все было отлично. Ему все давалось легко. Но Фиона уже была на пределе сил. Ее не покидало отчаяние, даже тут, на озере, в присутствии человека, который любил ее. Депрессия, как она выяснила, не поддается логическому обоснованию; она подобна какому-то едкому химическому облаку, то и дело окутывающему ее и превращающему в бесформенную массу.

Ей не помогали старания убедить себя, что все это чушь. Она бросила детей и разорвала брачные узы. Неужели она уже в таком параноидальном состоянии, что может думать, будто Бернард поливает ее грязью, восстанавливая ребят против нее? Она бросила их, так неужели этого для них мало? Как может она надеяться, что ей удастся опять стать женой и матерью?

Потеря детей была самой ужасной жертвой из тех, что она принесла, но существовали и другие раны. Она потеряла друзей и членов семьи, которые ныне относились к ней с презрением, как к предательнице. И ради чего она пошла на такие жертвы? У нее не было возможности оценивать результаты своей деятельности. Она начинала подозревать, что ей выпала роль агнца, принесенного на алтарь амбиций Брета Ранселера. Раны Брета носили телесный характер, репутация его осталась незатронутой. Брет Ранселер оказался победителем. Как, впрочем, и Сайлес вкупе с ГД. Три старика послали ее сюда, и они же втроем окажутся победителями. Почему она должна заботиться о них? При необходимости она будет списана, как использованная салфетка из набора «Клинекс».

Фиона оказалась в ряду тех, кто потерпел поражение: Фиона, ее муж и ее дети. Они никогда так и не оправятся от того, что она с ними сделала. Стоит ли любая политическая — или, как Брет предпочитал говорить, экономическая — победа этого? Ответ был ясен — нет.

Порой она испытывала желание спасти то немногое, что у нее еще осталось. Она цеплялась за возможность счастья с Гарри, за мысль прервать контакты с Лондоном и просто осесть в Восточном Берлине в роли «хаусфрау». Но неизменной потерей в ее жизни оставались Бернард и дети: она страстно хотела, чтобы они любили ее и нуждались в ней.

— О чем задумалась? — спросил Гарри.

— О прическе, — ответила она. — Надо бы покороче подстричь волосы. — Мужчины всегда с готовностью принимают предположение, что женщины только и думают, что о своих волосах.

Улыбнувшись, она кивнула. Теперь она выглядела куда старше, как, впрочем, они оба. Отпуск в дельте Дуная пойдет на пользу им обоим.

Этим вечером у нее состоялась встреча с Вернером Фолькманом. Она в одиночестве ждала его в своей старомодной квартире, окна которой выходили на Франкфуртераллее; широкое полотно ее вело прямо до Москвы и, может быть, именно поэтому в свое время она называлась Сталиналлее. Этот визит был частью обусловленной процедуры, по которой агенты, курсировавшие туда и сюда, не должны были показываться в конторе. Они встречались в частном порядке, с глазу на глаз. Она посмотрела на часы: Вернер запаздывал.

Она попыталась почитать, но ей было трудно сконцентрироваться на тексте. Она поймала себя на том, что старается не смотреть на картину «Парижская площадь», висевшую у нее над кроватью в узенькой рамке черного дерева. Как-то вечером она сняла ее и высвободила из рамки в надежде заменить абстрактной картиной веселую кисть Киршнера, что больше соответствовало ее вкусам. Под изображением уличной сценки она с ужасом наткнулась на цветную репродукцию «Страшного Суда» Лохнера. Представшая перед ней картина времен средневековья была откровенным примером страшных мук, ожидающих грешников в другом мире, и Фиона, одинокая, усталая и измученная, была как громом поражена изображениями изломанных, изуродованных фигур и страшных демонов. Дрожащими руками они вернула репродукцию «Страшного Суда» на свое место под Киршнером, закрепила рамку, но с тех пор ей не давало покоя изображение изуродованного мира под беспечностью «Парижской площади».

Явившись, Вернер извинился за опоздание. Он вымотался и промок под дождем. Он сообщил, что ему пришлось носиться по своим банковским делам, и еще он пытался заскочить в гостиницу Лизл Хеннинх, но Фиона предположила, что сказывается напряжение от необходимости быть двойным агентом. У Вернера было подданство Западной Германии. Стоило только службе безопасности убедиться, что он предает ее, и он просто исчез бы без следа или, что еще хуже, стал пациентом клиники в Панкове.

Они поболтали минут десять, обговаривая те несущественные темы, ради которых Вернер якобы и должен был являться к ней. Только тогда Фиона отсоединила проводку к микрофону, включавшемуся от звука голоса, который она обнаружила в первый же день, как обосновалась здесь. Разговоры сотрудников высокого ранга записывались только от случая к случаю, но береженого Бог бережет.

— Ты видел детей? — Прежде чем ответить, он расположился в единственном удобном кресле, так и не сняв плаща. Холода он не ощущал: Вернер, как правило, не снимал плащ, словно был в постоянной готовности тут же сняться с места. Он даже не расставался со шляпой и сейчас держал ее перед собой обеими руками, словно руль тяжелого грузовика, который обогнал его автобус.

— Я встречусь с ними на следующей неделе, — сказал Вернер. Он увидел разочарование на ее лице. — Не так просто организовать встречу с ними, без того чтобы Бернард не стал задавать глупые вопросы. Но они живы и здоровы, с ними все в порядке, в чем я могу тебя заверить. Бернард — отличный отец.

— Да, я знаю, — сказала Фиона, но Вернер понимал, что это для нее слабое утешение. В такие дни ему было трудновато общаться с Фионой. Она была как на иголках. Видно было, что она измотана. Он раз за разом говорил об этом ГД. — Было бы куда лучше, — сказала она, — живи я в Москве или Пекине, но просто невозможно забыть, что все, что я люблю, находится рядом со мной.

— Скоро ты будешь дома. И все изменится, — сказал Вернер. — Я уже вижу — даже самые твердокаменные коммунисты начинают понимать, что не хлебом единым жив человек.

— Ничто не изменится, — сказала Фиона. — На костях ленинизма нельзя возвести капиталистический рай.

— Почему так мрачно, Фиона? — Она редко высказывала свои личные взгляды.

— Если даже ты мановением волшебной палочки объявишь Восточную Европу полностью свободной, ничто не изменится. Убедительные идеи Брета о роли экономики не включают в себя человеческий фактор или бесконечные трудности перемен, очевидные для всех, кто, оказавшись тут, все видит своими глазами. Он толкует о «рынке», но в экономике всего Восточного блока еще много лет будет господствовать общественный сектор. Как им удастся установить рыночные цены? Кто изъявит желание купить дряхлые металлургические заводы, древние текстильные фабрики или убыточные предприятия? Брет считает, что Запад сможет вдохнуть жизнь в частный сектор. Как? Обитатели Восточной Европы всю жизнь провели за битьем баклуш на работе, лишь делая вид, что трудятся. Тут никто не возьмет на себя риска. Даже в конторе КГБ — Штази я то и дело сталкиваюсь с людьми, которые отказываются брать на себя ответственность или принимать решения. Сорок лет социализма произвели на свет поколение, неспособное принимать решения. Люди отказываются, не хотят думать сами. Капитализм тут не появится только потому, что исчезнут законы, направленные против него. — Она остановилась. Такая вспышка не была характерна для нее. — Прости, Вернер. Порой мне кажется, что я слишком много времени провела здесь.