— Я буду держаться подальше от него.

— Бернард обожает, когда люди принимают его за простака. Таким путем он отлично водит их за нос. Но стоит Бернарду что-то заподозрить… и со мной будет покончено. Он меня на кусочки разорвет. — Она сделала паузу. — И Центр будет задавать вопросы, что случилось.

— Может, вы и правы. — Изображая равнодушие, мужчина поднялся на ноги, громко зевнул, делая вид, что присматривается из-за кружевной занавески к дороге, по которой должен был прибыть курьер.

Возможно, стоило бы посочувствовать старику. Сын блистательного отца, которому без труда удавалось совмещать свои громко декламируемые социалистические убеждения с высоким уровнем жизни и политическими почестями, Мартин так никогда и не смог примириться с фактом, что его отец был всего лишь беззастенчивым жуликом, которому сопутствовала незаслуженная удача. Мартин с мрачноватой серьезностью неукоснительно придерживался своих политических убеждений: прилежно, но без вдохновения изучал труды классиков, без тени юмора оценивая их дружбу. Когда его отец отдал Богу душу в постели шикарного отеля в Каннах, которую с ним делила богатая дама социалистических воззрений, он оставил своему единственному сыну небольшое наследство. Мартин немедленно бросил работу в общественной билиотеке, чтобы, уединившись дома, изучать историю и политическую экономию. Сводить концы с концами на столь скромный доход было нелегко. И впереди его не ждало бы ничего хорошего, не встреть он на политическом митинге шведского ученого, который убедил его, что помощь СССР служит высшим интересам пролетариата, международного социализма и мира во всем мире.

Может, самая жестокая шутка, которую судьба сыграла с ним, заключалась в том, что, после того как его отец прорвался в верхний эшелон среднего сословия, куда и стремился всю свою жизнь, Мартин, получивший образование, несмотря на расходы, был вынужден приспосабливаться к существованию в среде рабочего класса, от которого его отец все время старался дистанцироваться. Его восстание носило тихий и незаметный характер: русские предоставили ему возможность втайне работать над разрушением того общества, к которому он не испытывал никаких чувств. Это тайное понимание своей роли и давало ему силы выносить убогий образ жизни. И частью удовольствия от тайных встреч с русскими и конечно же с законспирированными женщинами должно было быть присутствие мужа или любовника, которых приходилось водить за нос, — лишь в этом случае роман доставлял ему наибольшее удовлетворение, сексуальное или какое-то иное.

Из соседнего здания неожиданно стали доноситься звуки пианино. Это был небольшой коттедж, которые в прошлом столетии строили для сельскохозяйственных работников в Кенте, и стенки у него были тонкие. Сначала донеслась отчаянная рулада аккордов, подобно тому, как тапер в пивнушке предваряет начало выступлений, а затем мелодия вылилась в песню времен Первой мировой войны «Розы Пикардии». Ее мягкие переливы вызвали у Фионы странное ощущение, которое она всегда испытывала, возвращаясь из прошлого в свое время. В прошлом была долгая, мирная и многообещающая весна эдвардианских времен, после которой, как все считали, никогда не наступят холода. И все говорило за то, что они покойно расположились в гостиной, а столетие только начинает свой бег: вокруг был мир 1904 года, когда Европа еще была молода и невинна, а лондонские автобусы двигались на конной тяге, «Дредноут» военно-морского флота Его Величества еще не сошел со стапелей, а Россия только ждала неминуемого наступления Октября.

— Они никогда не опаздывали, — сказала она, еще раз бросив взгляд на часы и заранее прикидывая объяснения, которыми ей придется умиротворять мужа, если он явится домой раньше нее.

— Вам редко приходилось иметь с ними дело, — сказал он. — Вы имели дело со мной, а я никогда не опаздываю.

Она не стала спорить. Он был прав. Она очень редко виделась с русскими: слишком часто за ними был хвост из людей МИ–5.

— И когда встречаешься с ними, такое нередко случается. — Он с удовольствием дал ей понять, насколько важна его роль при контактах с русскими.

Она не могла отделаться от беспокойства из-за того русского, который решил сбежать. Она видела, что он был одинок и подошел к ней под влиянием импульсивного решения. Можно ли считать, что он был частью заговора КГБ? Она видела его только один раз, но он показался ей вполне достойным человеком.

— Такому, как Блум, должно быть, было трудно, — сказала она.

— В каком смысле трудно?

— Работать на чужую страну. Он молод, ему придется потерять жену, и его ждет одиночество. Может, он был так сдержан из-за еврейской крови.

— В чем я очень сомневаюсь, — сказал он. — Он — третий секретарь в атташате; пользовался доверием, и ему хорошо платили. И эта свинья решила доказать, какая он значительная личность.

— Русский еврей с немецким именем, — сказала Фиона. — Интересно, что им руководило.

— Таких номеров он больше не будет выкидывать, — произнес Мартин. — И его контора получит хорошую взбучку из Москвы. — Он удовлетворенно улыбнулся при этой мысли. — Все будет идти через меня, как и все всегда делалось до Блума.

— А не могло ли это быть и трюком?

— Чтобы проверить, насколько вы верны им? Чтобы убедиться, не являетесь ли вы на деле двойником и не работаете ли на своих хозяев из СИС?

— Да, — ответила она. — Нечто вроде проверки меня. — Она внимательно наблюдала за Мартином. Брет Ранселер, ее руководитель, который и сконструировал эту ее двойную жизнь, сказал, что не сомневается: Блум действовал по приказу из Москвы. Даже если и нет, Ранселер объяснил ей: лучше мы воспользуемся этой возможностью, чем будем подвергать опасности высокопоставленного агента. Порой ей хотелось обладать аналитическим подходом к жизни, который был свойственнен Брету Ранселеру. Во всяком случае, у нее не было поводов обвинять его в чем-то, и она сомневалась, есть ли у нее такое желание. Но что теперь будет?

Мартин хитровато улыбнулся, предвидя такой поворот событий.

— Ну, если это и было поверкой, вы прошли ее без сучка и задоринки, — гордо сказал он.

Только тут она в первый раз осознала, какого надежного союзника она имеет в его лице. Мартин был предан ей: она была его сокровищем, и он расшибется в лепешку, доказывая, что его протеже — самый влиятельный в современной истории советский агент.

— Уже поздно.

— Вот-вот. На поезд вы успеете. Бернард сегодня возвращается из Берлина, не так ли?

Она не ответила. Мартин не имеет никакого права задавать ей такие вопросы, пусть даже самым дружелюбным тоном.

— Я слежу за временем, — сказал Мартин. — Не нервничайте.

Она улыбнулась. Она уже сожалела, что рявкнула на него. Русские решили, что их обоих объединяет сильная взаимная привязанность: покровительственные манеры Мартина, а также его неколебимые политические убеждения самым существенным образом сказываются на ее преданности. И она не хотела давать им никаких поводов усомниться в этой теории.

Она обвела взглядом комнатенку и попыталась определить, живет ли тут Мартин или же здесь лишь явочная квартира для встреч такого рода. Помещение казалось обжитым: пища на кухне, ведерко с углем у камина, открытые конверты с почтой на полке, раскормленный кот бродит по ухоженному садику. Рядом с безукоризненно протертым зеркалом на стене висит картина, на которой изображен клипер, скользящий на раздутых парусах. Тут было много книг: с полок смотрели корешки томов Ленина, Маркса и даже Троцкого рядом с избранными сочинениями фабианцев, энциклопедией социализма, а также Руссо и Джона Стюарта Милля. Даже занудные сочинения его папаши. Все было тщательно продумано. Даже ушлый сотрудник службы безопасности вряд ли заподозрит агента КГБ в человеке, столь открыто выставляющем на всеобщее обозрение философские труды инакомыслящих, ревизионистов и предателей. То была легенда Мартина: эксцентричный, старомодный, типично британский теоретик левого направления, не имеющий никакого отношения к современной международной политике.