— Залаяли собаки, и там замечено какое-то движение.

Брет посмотрел на Фрэнка. Тот моргнул, но не сдвинулся с места.

Английский проводник торопливо проглотил последние капли виски и спрыгнул со стола.

— Я лучше тоже выйду, — сказал он. — Насколько я понимаю, двум вашим флибустьерам может понадобиться помощь.

— Может быть, — ответил Фрэнк.

— Хотя тут все равно ничего не сделать, — сказал англичанин. — По сути, это прорыв с их стороны.

Уставившись на него, Фрэнк промолчал. Он не испытывал симпатии к тем, кто считал его людей флибустьерами, особенно если они были из своих. Проводник, забыв, что стакан пуст, попытался отпить из него. Затем, поставив его на стол, на котором только что сидел, скрылся за дверью.

Оставшись в одиночестве, Брет сказал:

— Если молодому Сэмсону удастся прорваться, я готов его рекомендовать в немецкий отдел. — Он покойно расположился в кресле, положив руки на подлокотники и сплетя пальцы, как преподаватель, разбирающий ошибки в домашнем задании у нерадивого студента.

— Да, вы это говорили.

— Удастся ли ему выскочить, Фрэнк? — Хотя и поданные в виде вопроса, слова эти звучали так, словно он ставил перед Фрэнком экзаменационное задание, а не искал содействия, когда приходилось принимать непростое решение.

— Он неглуп.

— Точнее, упрям, — предположил Брет. — Вы это имеете в виду?

— Вы уверены, что не хотите выпить? — осведомился Фрэнк, поднимая бутылку виски, которая стояла рядом с ним на полу. Брет приобрел ее в беспошлинном магазине в лондонском аэропорту, но не выпил ни капли.

Брет отрицательно покачал головой.

— А что вы скажете о его жене? — сказал Брет, и в шутливом тоне голоса послышались серьезные нотки. — Не будет ли миссис Сэмсон первой женщиной — генеральным директором?

— Она слишком зациклена на своей точке зрения. Как и все женщины. Она не столь гибка, чтобы учитывать опыт ветеранов, не так ли?

— Гибка только свинцовая трубка, — сказал Брет.

— Эластична, я хочу сказать.

— Эластичность, — сказал Брет, — единственное пришедшее мне на ум слово, которое определяет способность возвращаться к прежним размерам и формам.

— Неужто это основное качество для поста ГД? — холодно спросил Фрэнк. Он работал с сэром Генри Кливмором еще со времен войны и с тех пор сохранил с ним личные дружеские отношения. И он не был расположен обсуждать с Бретом кандидатуру его возможного преемника.

— Существенное среди многих других, — примирительно сказал Брет. Ему не хотелось продолжать разговор, но он добавил: — В этих делах постоянно что-то не ладится.

— И без всякого сомнения, у полевых агентов?

— Порой это еще хуже сказывается на тех, кто посылал их.

— Именно это вас и беспокоит в ситуации с Бернардом Сэмсоном? Что слишком много накладок и ошибок могут оставить по себе неизгладимые следы? Поэтому и завели со мной разговор?

— Нет, совсем не поэтому.

— Бернард может отлично работать в Лондоне. Предоставьте ему эту возможность, Брет. А я поддержу вас.

— Я знаю, что могу положиться на вас, Фрэнк.

— Флибустьеры! — сказал Фрэнк. — Что за отношение у этого человека. Он говорил о моей команде.

Из соседней комнаты оператор крикнул:

— На той стороне включили поисковые прожекторы!

— Пустить в ход основную радарную заглушку, — приказал Фрэнк. — Я не хочу слышать никаких возражений — включить «Пиранью»! — Армия терпеть не могла пользоваться «Пираньей», потому что та заглушала сигналы по обе стороны границы. — Ну же! — рявкнул Фрэнк.

С шипением и потрескиванием включился первый поисковый прожектор, и его луч провел дугу по тщательно взрыхленной поверхности земли перед ними. Теперь ни у Бернарда, ни у Макса не оставалось надежды, что им удастся проскочить незамеченными.

Бернард распластался на земле, но Макс был закаленным, опытным ветераном, и он бросился в темноту вне луча прожектора, зная, что для глаз пограничников это пространство будет заполнено непроницаемой темнотой.

Пограничная стража на вышках была застигнута врасплох. Оба дежурных были молодые новобранцы, прибывшие из отдаленных мест и получившие допуск к этим почетным обязанностям потому, что хорошо зарекомендовали себя в Союзе свободной немецкой молодежи. Обоих их подняли по тревоге. Сержант вслух громко прочел им сообщение, дабы убедиться, что они все поняли. Но подъемы по тревоге вообще были привычным делом.

Никто не воспринимал их слишком серьезно. С тех пор как ребята полгода назад прибыли сюда, их уже не менее девяти раз поднимали по тревоге, и каждый раз выяснялось, что в проводах запуталась то ли птица, то ли кролик. И теперь никто не носился сломя голову; во всяком случае, никто со здравым рассудком.

С западной стороны Стены команда Фрэнка — Том Каттс и «Гэбби» Грин — к этому времени подобралась к ней как можно ближе. Они были не в прямом подчинении Фрэнка, они считались специалистами. Несмотря на их возраст — между тридцатью и сорока, они, в соответствии с их документами, были младшими офицерами Сигнального корпуса. Вместе с ними был опытный сержант Пауэлл, техник по радарам. Его обязанности заключались в том, чтобы следить за исправностью оборудования, хотя, как он откровенно их предупредил, если что-то выйдет из строя, сомнительно, чтобы он смог отремонтировать повреждение на месте. Аппаратуру придется доставлять в мастерскую или, возможно, на предприятие.

«Флибустьеры», замаскировавшись, находились тут уже довольно давно — в походных маскировочных комбинезонах, с размалеванными краской лицами, в темно-коричневых вязаных шапочках, напяленных по самые уши. Шлемы были слишком тяжелы, а если их уронить, они издавали предательский лязг. Любопытно, что в военном обмундировании они чувствовали себя в большей безопасности, чем в цивильном. Когда приходилось стрелять в человека в форме, «грепо» были особенно осторожны, потому что обмундирование по обе стороны Стены было почти одинаковым.

Они почти не разговаривали: ночью каждый звук разносится во все стороны, а они давно работали вместе и без слов понимали, что надо делать каждому. Первым делом, едва только предыдущим вечером сгустились сумерки, они собрали маленький радар и выкинули антенну на позицию перед собой, после чего провели всю ночь, фиксируя передвижение машин и патрулей. У обоих на вязаные шапочки были надвинуты наушники, и Гэбби, чья молчаливость и обеспечила ему это прозвище[320], не спускал глаз с большого зрачка датчика, фиксировавшего интенсивность движения.

— Да, — внезапно бросил он, тесно прижав резиновый околыш микрофона ко рту. — Один! Нет, их двое! Один бежит… второй лежит на земле. Иисусе!

В эту секунду вспыхнул луч прожектора, но он не мог помочь рассмотреть, что там происходит.

— И к тому же они пустили в ход инфракрасное освещение. Ну-ну, они серьезно взялись за дело, — спокойно сказал Гэбби. — Можем глушить? — Том уже заранее настроил глушилку на искомую длину волны, но их маломощное устройство могло справляться только с небольшими установками. — Мне придется выдвинуться еще дальше вперед. Отсюда мне их не достать.

Том промолчал. Обоим оставалось лишь надеяться, что им не придется проникать на территорию ГДР. В прошлом году им пару раз едва удалось унести ноги, но их напарники с другой стороны — команда из двух человек — должны были проделать проход в Стене с севера, оба погибли, когда один из них наступил на мину, «случайно» оставленную с западной стороны Стены, после того как ремонтная команда ГДР закончила работу.

Мрачные предчувствия Тома получили бы подтверждение, имей он возможность взглянуть на русскую машину электронной поддержки боевых действий, которая стояла, скрытая от взглядов, за собачьим питомником. В темном ее фургоне старший офицер КГБ Эрих Штиннес едва мог разместиться среди набора электронного оборудования. На его лице читалось напряжение, а в стеклах очков отражалось свечение экранов боевых радаров, куда более сложных, чем портативная пехотная модель, которую установили двое «флибустьеров».