Когда он вернулся в спальню, она все еще была здесь: сидела на постели скрестив ноги; ее желтая ночная рубашка задралась, обнажая бедра, а смявшийся воротничок как бы образовывал жабо вокруг головы. У нее была бледная кожа — она избегала бывать на солнце, — фигура полноватая, но не чрезмерно, волосы постоянно растрепаны. Почувствовав, что он разглядывает ее, жена подняла на него глаза. В свое время подобная поза, вызывающий взгляд и сигарета во рту возбуждали его. Скорее всего в нем говорило бесстыдное распутство, которое он пытался скрывать. Если бы он мог так справляться со всеми своими проблемами…
Он зашел в альков, отведенный под гардероб, и распахнул зеркальную дверь шкафа, чтобы выбрать пиджак из двух дюжин других, висящих там в плотной бумаге и пластиковых мешках, в которых их доставили из чистки.
— Ты бессердечен! — повторила она.
— Не надо, Никки, — сказал он. Ее имя — Никола. Ей не нравилось, когда ее называли Никки, но сейчас уже было слишком поздно вспоминать об этом.
— Да, именно так, — сказала она. — Для тебя послать человека на смерть — словно выкинуть старое письмо. Ты бессердечен. Я никогда не любила тебя, да и никто тебя не любит.
Что за чушь она несет. Должность Брета Ранселера в СИС[319] именовалась — заместитель контролера европейского экономического отдела. И, хотя об этом можно было только догадываться, случалось, что от него исходило конечное одобрение опасных заданий. Но когда эти непростые решения принимались, Брету не приходилось стыдиться за них.
— Тебе стоило бы хорошенько подумать, прежде чем бросать мне такие упреки, — рассудительно произнес он, подбирая на свету, падавшем из окна, к светлому пиджаку соответствующие брюки. Скомкав синюю оберточную бумагу, он кинул ее в плетеную корзину. Затем он выбрал рубашку и белье. В подобном скандальном настроении Никки могла выкрикивать мелодраматические обвинения в присутствии любого незнакомца, с которым ей довелось бы встретиться. Раньше она себе ничего такого не позволяла, но прежде он никогда и не видел ее в таком состоянии.
— Я уже думала об этом, — сказала она. — Причем основательно.
— А что, этот твой мыслительный процесс начался до или после ленча в минувшую среду?
Она холодно взглянула на него и, перед тем как ответить, выпустила клуб дыма.
— Йоппи не имеет к этому ровно никакого отношения. Неужели ты думаешь, что я стала бы обсуждать тебя с Йоппи?
— Что раньше случалось. — То, как она относилась к этому дешевому баварскому шулеру с дурацким уменьшительным именем, просто выводило его из себя.
— То совсем другое. Это было несколько лет назад. Ты на меня еще так не действовал.
— Йоппи — ничтожество! — выпалил Брет, рассердившись на самого себя за то, что позволил своим чувствам прорваться. Посмотрев на нее, он не впервые ощутил приступ убийственного гнева. Он смог бы без малейших сожалений задушить ее. Не важно, последнее слово все равно останется за ним.
— Йоппи — прекрасный принц во плоти, — подзуживая его, ответила она.
— Таких принцев в Баварии десять на пенни.
— А ты просто ревнуешь, — сказала она, не пытаясь даже скрыть своего удовольствия при одной этой мысли.
— Из-за того, что он увивается вокруг моей жены? — Не будь смешным. Йоппи женат.
— Всего один день, насколько я наслышан.
— Порой ты ведешь себя как сущий ребенок, Брет.
Он не ответил, лишь бросил на нее взгляд, полный нескрываемого отвращения. Он на дух не переносил стиля поведения американцев вроде его жены, пытавшихся подражать грошовым европейским аристократам. С Йоппи они встретились в Аскоте в июне. Йоппи был поклонником скачек на приз Коронации и прибыл сюда с большой группой немецких друзей. Он пригласил Ранселеров провести уик-энд в доме, который снимал недалеко от Парижа. Они приняли его приглашение, но Брету общение с ним не доставило никакого удовольствия. Он заметил масленые взгляды, которые Йоппи бросал на Никки, а Брету не нравилось, когда мужчины таким образом смотрели на его жену. Никки же делала вид, что не замечает их; во всяком случае, так она утверждала, когда Брет изложил ей свои претензии. И теперь Йоппи предложил Никки провести с ним ленч, не утруждая себя даже такой формальной вежливостью, как приглашение и Брета, отчего тот был буквально вне себя.
— Принц Йоппи, — с ударением на первом слове, чтобы подчеркнуть свое презрение, сказал Брет, — всего лишь дешевый мошенник.
— Ты что, его допрашивал?
— Я прогнал его данные через компьютер, — ответил он. — И выяснилось, что он в списке отъявленных дельцов-мошенников. Вот почему мы и должны держаться от него подальше.
— Я не работаю на твою паршивую разведслужбу, — сказала она. — Напоминаю на тот случай, если ты забыл. Я свободная женщина, сама выбираю себе друзей и говорю с ними о том, о чем хочу.
Понимая, что она пытается спровоцировать его, он все же прикидывал, не стоит ли ему позвонить дежурному офицеру. Он может связаться со службой внутренней безопасности. Но Брету не улыбалась мысль описывать прелесть своей семейной жизни какому-то молодому подчиненному, который скорее всего запишет их и сунет в какое-нибудь досье.
Он принялся готовить ванну, отрегулировав оба крана так, что она наполнялась водой соответствующей температуры. Он вылил шампунь в исходящую паром воду, и та бурно вспенилась. Пока ванна наполнялась, он вернулся к Никки. При данных обстоятельствах умнее всего было бы урезонить ее.
— Разве я чем-то провинился? — с рассчитанным смирением произнес он, присаживаясь на кровать.
— О нет! — последовал саркастический ответ. — Только не ты. — Она прислушивалась к тому, как вода с гулом, напоминавшим отдаленные раскаты грома, лилась в ванну.
Напряженно обхватив руками колени, она на минуту забыла даже о сигарете. Он внимательно смотрел на нее, пытаясь уловить в выражении ее лица хоть намек на причину, вызвавшую гнев. Потерпев неудачу в этой попытке, он сказал:
— Тогда в чем же дело?.. — И затем быстро перешел на мирный тон: — Ради Бога, Никки. Я должен отправляться в контору.
— «Я должен отправляться в контору». — Она пыталась передразнить его англицизм, который он усвоил, живя здесь. Имитировала она не особенно удачно, по-прежнему чувствовался ее гнусавый американский выговор, который так заинтриговал его при первой встрече. Как глупо было с его стороны надеяться, что когда-нибудь она полюбит и Англию, и все английское так же преданно, как и он. — Это все, что представляет для тебя интерес, не так ли? Меня ты никогда не принимал во внимание. Никогда, сойди я даже с ума в этой Богом забытой дыре. — Рывком она откинула волосы назад, а когда они снова упали ей на лицо, она запустила пальцы, чтобы убрать их с глаз.
Он сидел на краю кровати, улыбаясь ей, и говорил:
— Ну, ну, Никки, дорогая. Просто расскажи мне, что тебя тревожит.
Ее выводило из себя это покровительственное «просто». Было что-то неуязвимое в его непреклонной холодности. Ее сестра называла его «застенчивый головорез» и хихикала, когда он отзывался. Но Никки сразу и безоговорочно влюбилась в Брета Ранселера. Как ясно она все это помнит. У нее никогда не было таких ухажеров: стройный, обаятельный, уверенный в себе, с мягким голосом. А уж что говорить о его образе жизни! Костюмы Брета были произведением искусства самых дорогих портных, блестящая полировка его машин говорила, что за ними ухаживает водитель, а в доме его матери сновали преданные и любящие слуги. Она, конечно, любила его, но ее любовь неизменно была замешана на некоем преклонении, если не сказать — страхе. Теперь все это ушло. Под влиянием момента она может высказать ему все, что чувствует.
— Послушай, Брет, — доверительно обратилась она к нему. — Когда я выходила за тебя замуж, я думала, что ты собираешься…
Подняв руку, он остановил ее:
— Разреши мне перекрыть краны в ванной, дорогая. Мы не можем позволить себе затопить кабинет внизу. — Он направился в ванную: шум воды смолк. Потянувший из окна сквознячок охладил пар, который испариной стал оседать на двери. Он попытался развязать узел на поясе купального халата: слишком тугая затяжка служила признаком несколько невротического состояния. Он поднял на нее глаза, и она поняла, что момент упущен. Язык у нее снова был скован немотой: он знал, как заставить ее чувствовать себя сущим ребенком, и ему это нравилось. — Что ты собиралась сказать, дорогая?
