Сказывалась еще одна неизменная черточка характера Фрэнка: если вино обязано было быть сверхизысканным, то на все остальное он не обращал внимания, поглощая пожелтевший чилтонский сыр, вчерашний пирог со свининой и черствый белый хлеб.

Я понимал, что он должен завести со мной известный разговор, но продолжал делиться сплетнями о жизни конторы, препочитая, чтобы Фрэнк взял инициативу на себя. Когда с куском пирога, обильно политым жгучей горчицей, было покончено, он налил по второму стакану кларета и сказал:

— Черт бы побрал эту Зену. — Фрэнк произнес это тихо, но с большим чувством. — Мне хотелось убить ее.

Я с интересом посмотрел на него. В недавнем прошлом Фрэнк проявлял по отношению к Зене куда большую снисходительность. Он явно испытывал к ней безрассудную страсть.

— С ней все в порядке? — небрежно, между двумя порциями пирога, осведомился я. — Я слышал, она отправилась во Франкфурт-на-Одере. И Вернер был очень обеспокоен.

Он взглянул на меня, словно пытаясь определить, что и сколько мне известно, и затем сказал:

— Она мотается туда и обратно на экспрессе «Берлин — Варшава».

— На «райском поезде»? Чего ради? — спросил я, хотя заранее знал ответ.

— Черный рынок. Ты же ездил этим поездом и сам все знаешь.

Да, я ездил и все видел. Сразу же по пересечении польской границы поезд превращался в восточный базар. Торговцы черного рынка, представлявшие собой все социальные слои стран восточного блока, включая деятелей коричневого и серого рынков, ходили из купе в купе, покупая и продавая все что угодно, от шотландского виски до электроприборов «Блэк энд Деккер». Я запомнил громкие голоса поляков, руки, потрясающие пачками долларов, и сумки, едва ли не лопающиеся от стопок пластинок с поп-музыкой и блоков сигарет «Мальборо». «Райский поезд» предоставлял массу возможностей сбывать антиквариат.

— Чем Зена занималась в этом поезде? — спросил я.

— Ее прихватили на платформе Фридрихштрассе, когда она возвращалась обратно… Похоже, за ней следили.

— И где она сейчас?

— Ее отпустили.

— Она что-то везла?

— Старые гравюры. Кроме того, какую-то икону и Библию. Все конфисковали, а ее отпустили восвояси.

— Повезло, — сказал я.

— Она дала им понять, что ее вполне устроит расписка только за один предмет, остальные они могут разделить между собой.

— Тем более ей повезло. Могла схлопотать лет десять за попытку взятки.

Взглянув на меня, Фрэнк сказал:

— Она хорошо разбирается в людях, Бернард.

Ответа не требовалось. Сделав глоток в самом деле очень приятного «Шато-Палмер», я кивнул.

Возвращенное к жизни вино источало тонкий, почти забытый букет.

Гнев, который вызвали у Фрэнка воспоминания о Зене, сошел на нет.

— Глупая маленькая корова, — с чувством сказал он. — Как насчет пудинга, Бернард? Насколько мне помнится, тут его обсыпают великолепной яблочной крошкой. — Фрэнк улыбался.

— Нет, спасибо. Только кофе.

— Вернер явился в Лондон. В пятницу направился прямиком в офис и перевернул там все вверх дном, — сказал Фрэнк. — Я, конечно, был в Берлине. К тому времени, когда до меня наконец дозвонился заместитель, я уже знал — Зена, здоровая и невредимая, сидит у себя дома, о чем имел полное право ему доложить. Все в полном порядке. А я всего лишь вышел понюхать розы.

— Меня в Лондоне не было, — напомнил я ему. — Я уезжал в Калифорнию.

— Я бы предложил тебе особый деликатес, который они отменно тут готовят, «ангел на лошади». Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — Когда я отрицательно покачал головой, он подозвал официанта и сделал заказ только для себя. — Должен сказать, сэр Перси чертовски хорошо справился со своей задачей, — сказал Фрэнк.

Но я не собирался давать ему возможность пускаться в рассуждения о способностях заместителя или отсутствии оных.

— Вы знаете, что я видел Брета в Калифорнии?

— Брет? — Он уставился на меня. — Да, старик как-то упомянул об этом… пару дней назад.

— Вы удивились?

— Я почувствовал себя в жутко дурацком положении, — сказал Фрэнк. — Ведь в свое время именно старик дал мне понять, что Брет мертв, и даже не сделал попытки намекнуть на правду.

— Почему?

— Бог его знает. Временами он впадает в детство. Теперь-то он просто засмеялся и сказал, что Брет заслужил покой. А ведь когда-то сам же сообщил, что Брет погиб. Мы сидели за скромным ужином у «Кемпи», там были и другие люди, со стороны. Я не мог углубляться в эту тему. А может, и следовало бы.

— Но почему он тогда сказал вам, что Брет мертв? К чему все это было?

— Ты же видел его, а я нет. Что тебе рассказывал сам Брет?

— Я не спрашивал, как он воскрес из мертвых, — сухо ответил я.

Фрэнк предпочел увидеть в моих словах безобидную отговорку.

— Брет был на пороге смерти. Какая разница? Может, в целях безопасности и следовало представить его мертвым.

— Но вам неизвестны никакие особые причины такого решения?

— Нет, Бернард, неизвестны. — Он отпил еще вина и с большим тщанием, чем прежде, принялся изучать его цвет в бокале.

— Гарри зажал меня в угол и запудрил мозги, — сказал я. Фрэнк приподнял брови. — Он был полон желания сообщить мне, что любые действия Брета вызывают одобрение Вашингтона.

— Ну, уж ему это должно быть известно. Он всегда умеет устраиваться в тепленьком местечке, — сказал Фрэнк. — Исполняет роль мальчика на посылках, но его начальное жалованье больше, чем королевская рента.

— Точно, как моя работа, — хмыкнул я, — если не считать жалованья.

— Чего ради Гарри насел на тебя?

— Он считает, что я задаю слишком много вопросов.

— Он тебя с кем-то спутал. Вот уж чего за тобой не числилось, — со своим специфическим юморком выдал Фрэнк. — Вопросы относились к Брету?

— И к Фионе. Какой-то провал с финансами. Речь шла о куче денег. У Приттимена было право подписи… и он выступал в роли посредника по отношению к Центральному фонду.

— Ты, надеюсь, не развивал тему об убийстве Приттимена, не так ли? Мне довелось видеть типов из отделов по расследованию убийств в Вашингтоне — жуткое зрелище, и я знаю, заместитель договорился с ФБР, что они специально займутся убийством Джима. Пока в ФБР придерживаются идеи о рядовом случайном убийстве. Жалко, но для дальнейшего расследования ничего больше нет.

— Мне казалось, что представится возможность узнать побольше о Фионе.

— Я думаю, мы выяснили о ней все, что только можно.

— Ее мотивы. Ее сообщники и так далее.

— Мне кажется, департамент проверил каждый след, Бернард. В течение этих месяцев они вынюхивали каждого, кто только слышал о Фионе.

— Даже вас?

— В такого рода расследованиях, Бернард, никто не свободен от подозрений. Я-то думал, что ты осведомлен об этом лучше, чем кто-либо другой. Неделю за неделей министр буквально дышал в спину ГД. Я думаю, старик свалился именно из-за этого.

— А ГД на самом деле болен? — осведомился я. — Или это просто уловка, чтобы пораньше уйти на пенсию или отколоть что-то подобное? — Фрэнк прошел со стариком бок о бок всю войну, и они оставались близкими друзьями.

— Сэр Генри теперь не часто показывается в конторе. Ему, скорее всего, позволят продолжить работу по контракту, чтобы не пострадала пенсия. Но я сомневаюсь, чтобы он опять взял в руки бразды правления.

— Они достанутся сэру Перси?

— Сейчас никто толком не знает. Говорят, что премьер-министр склонен пригласить человека со стороны… и если на водительском месте окажется кто-то из молодых судебных лордов, конторе будет легче отбиваться на слушаниях парламентского комитета, где придется отчитываться за свои действия.

Появился «ангел на лошади», заказанный Фрэнком: пара жареных устриц, обернутых в ломтик подрумяненного бекона и водруженных на треугольничек поджаренного ломтика хлеба. Фрэнк любил изысканные блюда. На своих обеденных приемах он упрямо придерживался традиций викторианских времен, когда после десерта подавали такие крепко подсоленные изыски. «Прочищает вкусовые пупырышки для портвейна», — не раз объяснял он мне. Он съел заказ с нескрываемым удовольствием, с которым отдавал должное кларету, и не промолвил ни слова, пока тарелка не была опустошена и официант не унес блюдо.