— О чем ты говоришь, Брет? — спросила она.

Но он сделал вид, что не слышит ее. Ранселер не сводил с меня глаз, и в них была такая ярость, какой мне не приходилось раньше видеть. Он перешел на рык.

— Ты, чертов зануда! Шевели мозгами! Шевели мозгами! — Он с трудом поднялся с низкого сиденья и направился к себе в комнату.

Никто не вымолвил ни слова. Вспышка Брета откровенно удивила миссис О'Раффети. Они с Бадди сидели, как бы рассматривая цветочную композицию, и делали вид, что не слышали слов Брета и не заметили его ухода.

Прошло немало времени, прежде чем она заговорила.

— Брет вышел из строя — ему нелегко переносить свое состояние. Я помню его в школе: истый лев! Все эти годы он вел такой активный образ жизни… и ему трудно признать себя больным.

— Он часто вот так выходит из себя? — спросил я.

— Нет, — ответил Бадди. — Должно быть, ваш визит взволновал его.

— Конечно же, это не так, — вмешалась миссис О'Раффети, которая безукоризненно выполняла обязанности хозяйки дома. — Дело в том, что встреча с мистером Сэмсоном напомнила Брету те времена, когда он был крепок и в отличной форме.

— Придет время, и он снова будет в отличной форме, — сказал Бадди, взяв кофейник, который стоял на сервировочном столике. — Еще?

— Спасибо.

— Ясное дело, — продолжил Бадди. — Но однажды мне довелось увидеть, как он стоял на бортике бассейна с таким выражением лица, словно собирается прыгнуть и остаться там навсегда.

— Бадди! Как ты только можешь говорить такие вещи?

— Прошу прощения, миссис О'Раффети, но это сущая правда.

— Он должен обрести себя, — сказала миссис О'Раффети.

— Конечно, — торопливо произнес Бадди, пытаясь успокоить свою встревоженную хозяйку. — Он должен обрести себя. Это я и имею в виду.

Возвращались мы по прибрежной дороге. Бадди чувствовал себя не лучшим образом, и за руль его джипа сел Джой, один из тех трех маленьких воинственных мексиканцев, которые прошлой ночью играли в карты. Джой сидел за рулем, вглядываясь в непрозрачный белый туман и бормоча, что нам стоило бы ехать по-другому, не через каньон.

— Бадди сам должен бы это делать, — в сотый раз пожаловался он мне. — Я терпеть не могу такую погоду. — Над океаном клубился туман, в прорехах которого то появлялась, то стремительно исчезала трасса.

— Бадди плохо себя чувствует, — сказал я. Мимо пролетали огни какой-то машины. Дюжина мотоциклистов в черной коже на самоубийственной скорости врезались в белую стену тумана, которая тут же поглотила уносящийся рев их машин.

— Плохо себя чувствует! — сказал Джой. — Да просто надрался! — Дождь хлестанул с неожиданной яростью. Из белесой тьмы возникали и проносились мимо смутно очерченные огромные грузовики, усеянные оранжевыми огоньками, словно яхты на регате. Поскольку я промолчал, Джой продолжил: — Миссис О'Раффети ничего не знает, но скоро ей все станет известно.

— Чего она не знает?

— Что он алкаш, который выливает себе в глотку бутылку бурбона, словно это кока-кола. Он занимался этим еще до того, как его бросила жена.

— Бедный Бадди, — сказал я.

— Он сукин сын и получил все, что ему причиталось.

— В самом деле? — сказал я.

Прежде чем ответить на мой следующий вопрос, Джой взглянул на меня и усмехнулся.

— Я ухожу на следующей неделе. Буду работать на деверя в Сан-Диего. И пусть Бадди сам управляется со своими делами.

За несколько миль до Малибу нас остановила линия дорожных фонарей поперек трассы. На обочине уже стояло полдюжины грузовиков. Из тумана возник человек в куртке защитного цвета. «Служба шерифа округа Лос-Анджелес» — гласила нашивка у него на рукаве. Вместе с ним был дорожный патруль — двое копов в желтой промасленной коже: высокий крупный парень и девушка. Все трое мокрые с головы до ног.

— Сворачивай, — велел Джою коп, показывая на обочину.

— В чем дело? — Шуршание дворников по стеклу казалось неестественно громким. — Оползень?

— Пристраивайся за белым «кадиллаком». — Человек из службы шерифа показал свободный клочок земли, на котором уже припарковались несколько терпеливых водителей, ожидавшие, когда очистится трасса. По лицу копа с козырька его фуражки ползли струйки воды, форма потемнела от дождя. Он не был расположен вступать в долгие дискуссии.

— Мы должны успеть к самолету, — сказал Джой. — Международный рейс.

Коп равнодушно взглянул на него.

— Пропусти-ка «скорую», — сказал он, стряхивая ребром ладони воду с лица.

— Что произошло?

«Скорая помощь» медленно миновала нас. Коп говорил как пловец, только что окончивший дистанцию, краткими предложениями, чтобы не нужно было переводить дыхание.

— Большой холодильник. Сложился вдвое. Как ножик. Мимо него вам не проехать.

— Можем ли мы воспользоваться какой-то другой дорогой? — осведомился Джой.

— Конечно, но она займет у вас лишний час. — Коп прищурился, вглядываясь в дождевую завесу. — В аэропорт, говорите? Тут есть пара ребят в большом старом «линкольне». Они сказали, что будут разворачиваться и поедут через город. Может, подбросят твоего пассажира.

— Где они?

— По другую сторону. Может, уже умотали, но я попробую. — Он включил свой передатчик. Раздался треск статических разрядов, и коп сказал: — Тот большой темно-синий лимузин еще на месте, Пит?

Из уоки-токи донеслась какая-то неразборчивая скороговорка.

— Спроси у них, — бросил коп, — не возьмут ли они с собой человека, который спешит в аэропорт.

Прихватив багаж, я миновал линию машин и монструозного вида грузовик, который стоял поперек движения, перекрыв дорогу. К тому времени, когда удалось найти дожидавшийся меня лимузин, я, несмотря на пластиковый дождевик, совершенно промок.

Человек, сидевший рядом с водителем, вышел и открыл передо мной заднюю дверцу: его поведение давало понять, что таковы его обязанности. Теперь я мог разглядеть пассажира на заднем сиденье: невысокий, плотный, с округлым брюшком. На нем был дорогой темно-синий костюм-тройка — свидетельством высокой стоимости служила золотая цепочка часов в жилетном кармашке — и светлая рубашка с золотой заколкой под узлом галстука в консервативную полоску. Типичный обитатель Уолл-стрит, странный на побережье Тихого океана, где необходимость носить соответствующие пиджаку брюки вышла из моды, казалось, одновременно с корсетами и цилиндрами.

— Залезайте, Берни, — сказал хорошо одетый человек с заднего сиденья. Голос у него был тихий, мягкий и притягивающий, как эта машина.

Медлить не было смысла. Промокший, оставшийся на дороге без машины, я очутился не в том положении, чтобы отказываться от приглашения, и Гарри Франт отлично понимал это. Он одарил меня добродушной улыбкой, в которой было место легкому удовлетворению, обнаружив ряд зубов, по состоянию которых можно было судить, сколько он платит своему зубному врачу. Оказавшись в салоне, я сел рядом с ним. То есть почти рядом, ибо на широком кожаном сиденье без труда могли бы разместиться четыре человека.

— Что это за игры? — Я был зол, что попался на такой элементарный трюк.

— Возьмите багаж мистера Сэмсона, — сказал Гарри Франт человеку впереди.

Я запротестовал.

— Что, по вашему мнению, с ним случится? — осклабился Гарри. — Вы думаете, в багажнике у меня скорчился карлик, который обчистит вашу сумку по пути в аэропорт?

— Может быть, — сказал я.

— Может быть! — Он расхохотался. — Вы слышали? — спросил он человека впереди. — Этот парень — настоящий профи. Стоит ему обронить пару слов, как все становится ясно. — И чтобы его слова не восприняли слишком серьезно, он опять рассмеялся. — Ладно, держи при себе свой багаж, если ты им так дорожишь. Поехали! Этот человек должен успеть к самолету.

— Надеюсь, все организовано не в мою честь? — с интересом осведомился я. Смогли бы они так точно выйти на меня, если бы не перегородили грузовиком шоссе?

— Это не в моем стиле, малыш, — сказал Гарри Франт. И, помолчав, добавил: — Чего не могу сказать о своем боссе: вот уж это ее почерк!