— Говорит Ингрид Винтер. Сегодня мама чувствует себя значительно лучше. И она интересуется, не присоединитесь ли вы к нам за ленчем.

— Благодарю вас, обязательно. — Глория слушала наш разговор по отводной трубке, которой оснащены французские телефоны, и замахала рукой на тот случай, если отрицательный жест головы не привлечет моего внимания. — У мисс Кент встреча в Каннах. Так что она сможет подвезти меня и забрать на обратном пути, если мы условимся о времени.

— От одиннадцати до трех, — без промедления сказала дочь. Похоже, что у семейства Винтер ответы были на все вопросы.

Глория высадила меня у ворот за несколько минут до назначенного срока, что было предпочтительнее, когда имеешь дело с немцами.

— Как вы точны! — сказала Ингрид Винтер, открывая мне двери. В ее голосе прозвучала теплая нотка. Мы обменялись теми же вежливыми словами, что и в прошлый раз, поговорив о погоде, пока я снимал плащ, но сегодня в ней чувствовалось куда больше расположения. — Дайте-ка я побыстрее прикрою двери: когда ветер с юга, эта желтая пыль лезет во все щели. Сирокко. Трудно поверить, что песок прилетает прямо из Сахары, не правда ли?

— Да, — согласился я.

Она повесила мой плащ в шкаф, дверцы которого были расписаны большими оранжевыми цветами. — Моя мать очень старый человек, мистер Сэмсон.

Я согласился:

— Да, конечно, она в почтенном возрасте.

Во взгляде Ингрид, устремленном на меня, читался какой-то потаенный смысл, что-то вроде предостережения. Но она всего лишь повторила:

— Очень старая женщина, — и, сделав паузу, бросила по-немецки: — Идемте!

С этими словами дочь повернулась, но направилась не в гостиную, где мы сидели вчера днем, а по коридору с плиточным полом, на стенах которого висели старые гравюры с видами древних немецких городов, в глубину дома.

Конечно, в этой комнатке не всегда была спальня. Подобно Лизл, ее сестра теперь предпочитала обитать на нижнем этаже. Мало кто в возрасте Инге Винтер взбирается по лестнице, чтобы улечься в постель.

Она и не лежала. На фрау Инге было просторное серое шерстяное платье, напоминавшее о государственной больнице для неимущих; старуха сидела в большом кресле, и плотная кашемировая шаль окутывала ее худые костистые плечи.

— Садитесь, — предложила она. — Хотите выпить?

— Нет, спасибо. — Теперь я понимал опасения Ингрид. Тут не столько спальня, сколько святилище. И дело не в том, что Инге Винтер окружила себя памятными изображениями из прошлого, — это свойственно многим старикам, — а в том, что их подбор не мог не вызвать удивления. Вся поверхность большого стола, стоящего сбоку, была отдана фотографиям в рамках: нечто вроде коллекции, необходимой актерам и актрисам, чтобы уверить себя в неизменном восхищении, которое они вызывали у коллег. Но тут стояли снимки не кинозвезд.

Главенствующее место занимала фотография Адольфа Гитлера в толстой серебряной рамке. Мне доводилось видеть такие снимки и раньше: подретушированные официальные портреты производства придворного фотографа Гофмана, которые Гитлер дарил уважаемым гостям и старым товарищам. Однако этот был украшен не небрежным корявым росчерком, который он обычно бросал на преподносившиеся таким образом снимки, а аккуратной надписью с теплыми словами в адрес герра и фрау Винтер. И это было не единственное изображение Гитлера. Тут же располагался выразительный репортерский снимок симпатичной пары средних лет, стоявшей рядом с Гитлером и большим псом на террасе, за которой на заднем плане виднелись покрытые снегом горные пики. Скорее всего, Берхтесгаден, «Орлиное гнездо». И до войны, поскольку Гитлер не в военной форме. На нем светлый пиджак, а одна рука тянется вперед, словно он собирается погладить собаку по голове. Обаятельной женщиной оказалась Инге Винтер, с длинными блестящими волосами и в роскошном платье по моде тридцатых годов. Мужчина — скорее всего герр Винтер, — несколько полноватый в своем темном полосатом костюме, был пойман в момент фотографирования с полуоткрытым ртом, что придавало ему удивленный и несколько смешной вид. Но мне кажется, то была небольшая плата за возможность запечатлеть себя в столь близком соседстве с фюрером. Я не мог оторвать глаз от коллекции снимков. Здесь же были подписанная фотография Геббельса с женой и всеми детьми, теплые слова от невозмутимого Гиммлера в черной униформе, аккуратно подретушированная физиономия широко улыбающегося Германа Геринга и изображение Фрица Эссера, сопровождаемое страстной, размашистой росписью. Видно было, что чету Винтер тепло принимали в самых верхних эшелонах нацистского общества. И это у нее такая сестра — Лизл?

— Люди заметно изменились в наши дни, — сказала старуха. — Слишком много пьют. — Не дав мне возможности ответить, фрау Инге потянулась за одним из снимков. Взяв его в руки, она взглянула на дочь и резко бросила по-немецки: — Оставь нас, Ингрид. Позовешь, когда ленч будет готов.

— Да, мама.

Говоря, насколько я рад тому, что она нашла для меня время, я машинально перешел на немецкий.

Лицо старой женщины засияло; я и представить себе не мог, что она способна столь сильно радоваться.

— До чего великолепный немецкий… Вы немец?

— Думаю, да, — сказал я. — Но мои немецкие друзья сомневаются.

— Берлинец? — Она по-прежнему держала фото в руках, но казалось, совершенно забыла о нем.

— Я вырос в Берлине.

— Когда я услышала вашу речь, мне показалось, что пью шампанское. Если бы только моей дочери не было присуще это мрачное баварское бурчание! Почему вы вчера мне не представились берлинцем? О, до чего прекрасно, что дочка предложила пригласить вас сегодня.

— Это предложение вашей дочери?

— Она думает, что в отношении к отчему дому у меня слишком много прусского, — доверительно сообщила она, как один пруссак другому. — Она считает, что я должна позволить Лизл отдать дом этому несчастному еврею, если ей так хочется. Бедная Лизл всегда считалась в семье простушкой. Не случайно она и вышла за этого пианиста. — Я испытал облегчение, когда Инге перешла на немецкий, ибо в ее английском все время чувствовался неистребимый оттенок, свойственный людям, которые поздно овладевают другим языком. Наверно, примерно так же я говорил по-французски. Немецкий Инге Винтер, если не считать нескольких оговорок, был столь же чистым и безукоризненным, словно она только вчера приехала из Берлина.

Старая дама продолжала смотреть на меня. Чувствовалось, от меня ждали ответа на предложение о судьбе дома, высказанное ее дочерью.

— Это очень благородно с вашей стороны, фрау Винтер.

— Мне совершенно безразлично. Все так и так отойдет Ингрид, когда я умру. Поэтому она может решать уже сейчас.

— Насколько я знаю, Лизл взяла деньги на содержание дома.

Она не обратила внимания на мои слова.

— Ингрид считает, что тут вообще много шума из ничего. Может, она и права. В этих вещах моя дочь лучше разбирается.

— Надо будет вносить налоги и все такое…

— Ингрид также считает, что нам лучше всего избавиться от хлопот с заполнением разных документов по выплате налогов и тому подобным. Могу ли я тут найти человека, разбирающегося в немецких налогах?

Я не ответил. Учитывая, сколько богатых немцев имеют дома на Ривьере, сколько крупнотоннажных яхт, зарегистрированных в Германии, находят себе приют в местных портах и бухточках, я бы не счел проблему неразрешимой.

— Но у меня в том доме остались кое-какие вещи, — сказала она. — Мои собственные.

— Не думаю, что разобраться с этим доставит вам какие-либо трудности, — сказал я.

— Например, позолоченные бронзовые часы. Мать настаивала, чтобы они принадлежали мне. Вам они попадались на глаза?

— Да, — ответил я. Как можно было не увидеть огромное чудовищное сооружение с ангелами, драконами, лошадьми и Бог знает чем еще. А если вы не обращали на него внимания, оно неизменно напоминало о себе гулким хриплым боем, от которого с непривычки приходилось просыпаться по ночам. Я предположил, что могут возникнуть и сложности: Лизл тоже неоднократно выказывала привязанность к этому ужасному предмету.